[1923]

Товарищи! Разрешите мне поделиться впечатлениями о Париже и о Моне*

Я занимаюсь художеством. Оно — подданное Моно́*. Я не ною: под Моною, так под Моною. Чуть с Виндавского* вышел — поборол усталость и лень я. Бегу в Моно. «Подпишите афиши! Рад Москве излить впечатления». Латвийских поездов тише по лону Моно поплыли афиши. Стою. Позевываю зевотой сладкой. Совсем как в Эйдкунене* в ожидании пересадки. Афиши обсуждаются и единолично, и вкупе. Пропадут на час. Поищут и выроют. Будто на границе в Себеже или в Зилу́пе* вагоны полдня на месте маневрируют. Постоим… и дальше в черепашьем марше! Остановка: станция «Член коллегии». Остановка: разъезд «Две секретарши»… Ну и товарно-пассажирская элегия! Я был в Моно, был в Париже — Париж на 4 часа ближе. За разрешением Моно и до Парижа города путешественники отправляются в 2. В 12 вылазишь из Gare du Nord’a[1], а из Моно и в 4 выберешься едва. Оно понятно: меньше станций — инстанций. Пару моралей высказать рад. Первая: нам бы да ихний аппарат! Вторая для сеятелей подписе́й: чем сеять подписи — хлеб сей.

[1923]

Пернатые*

(Нам посвящается) Перемириваются в мире. Передышка в грозе. А мы воюем. Воюем без перемирий. Мы — действующая армия журналов и газет. Лишь строки-улицы в ночь рядятся, маскированные домами-горами, мы клоним головы в штабах редакций над фоно-теле-радио-граммами. Ночь. Лишь косятся звездные лучики. Попробуй — вылезь в час вот в этакий! А мы, мы ползем — репортеры-лазутчики — сенсацию в плен поймать на разведке. Поймаем, допросим и тут же храбро на мир, на весь миллиардомильный в атаку, щетинясь штыками Фабера*, идем, истекая кровью чернильной. Враг, колючей проволокой мотанный, думает: — В рукопашную не дойти! — Пустяк. Разливая огонь словометный, пойдет пулеметом хлестать линотип*. Армия вражья крепости рада. Стереть! Не бросать идти! По стенам армии вражьей снарядами бей, стереотип*! Наконец, в довершенье вражьей паники, скрежеща, воя, ротационки-танки*, укатывайте поле боевое! А утром… форды — лишь луч проскребся — летите, киоскам о победе тараторя: — Враг разбит петитом и корпусом* на полях газетно-журнальных территорий.

[1923]

Стихотворение это — одинаково полезно и для редактора и для поэтов*

Всем товарищам по ремеслу:

несколько идей о «прожигании глаголами сердец людей*».

Что поэзия?! Пустяк. Шутка. А мне от этих шуточек жутко. Мысленным оком окидывая Федерацию — готов от боли визжать и драться я. Во всей округе — тысяч двадцать поэтов изогнулися в дуги. От жизни сидячей высохли в жгут. Изголодались. С локтями голыми. Но денно и нощно жгут и жгут сердца неповинных людей «глаголами». Написал. Готово. Спрашивается — прожёг? Прожёг! И сердце и даже бок. Только поймут ли поэтические стада, что сердца сгорают — исключительно со стыда. Посудите: сидит какой-нибудь верзила (мало ли слов в России есть?!). А он вытягивает, как булавку из ила, пустяк, который полегше зарифмоплесть. А много ль в языке такой чуши, чтоб сама колокольчиком лезла в уши?!! Выберет… и опять отчесывает вычески, чтоб образ был «классический», «поэтический». Вычешут… и опять кряхтят они: любят ямбы редактора́ лающиеся. А попробуй в ямб пойди и запихни какое-нибудь слово, например, «млекопитающееся». Потеют как следует над большим листом. А только сбоку на узеньком клочочке коротенькие строчки растянулись глистом. А остальное — одни запятые да точки. Хороший язык взял да и искрошил, зря только на обучение тратились гроши. В редакции поэтов банда такая, что у редактора хронический разлив жёлчи. Банду локтями, дверями толкают, курьер орет: «Набилось сволочи!» Не от мира сего — стоят молча. Поэту в редкость удачи лучи. Разве что редактор заталмудится слишком, и врасплох удастся ему всучить какую-нибудь позапрошлогоднюю залежавшуюся «веснишку». И, наконец, выпускающий, над чушью фыркая, режет набранное мелким петитиком и затыкает стихами дырку за дыркой, на горе родителям и на радость критикам. И лезут за прибавками наборщик и наборщица. Оно понятно — набирают и морщатся. У меня решение одно отлежалось: помочь людям. А то жалость! (Особенно предложение пригодилось к весне б, когда стихом зачитывается весь нэп.) Я не против такой поэзии. Отнюдь. Весною тянет на меланхолическую нудь. Но долой рукоделие! Что может быть старей кустарей?! Как мастер этого дела (ко мне не прице́питесь) сообщу вам об универсальном рецепте-с. (Новость та, что моими мерами поэты заменяются редакционными курьерами.) вернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернуться

1

Северный вокзал (франц)

вернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернуться