Конкретное предложение Я, как известно, не делопроизводитель. Поэт. Канцелярских способностей у меня нет Но, по-моему, надо без всякой хитрости взять за трубу канцелярию и вытрясти. Потом над вытряхнутыми посидеть в тиши, выбрать одного и велеть: «Пиши!» Только попросить его: «Ради бога, пиши, товарищ, не очень много!»

[1922]

Выждем*

Видит Антанта — не разгрызть ореха. Зря тщатся. Зовет коммунистов в Геную посовещаться. РСФСР согласилась. И снова Франция начинает тянуть. Авось, мол, удастся сломить разрухой. Авось, мол, голодом удастся согнуть. То Франция требует, чтоб на съезд собрались какие-то дальние народы, такие, что их не соберешь и за годы. То съезд предварительный требуют. Решит, что нравится ей, а ты, мол, сиди потом и глазей. Ясно — на какой бы нас ни звали съезд, Антанта одного ждет — скоро ли нас съест. Стойте же стойко, рабочий, крестьянин, красноармеец! Покажите, что Россия сильна, что только на такую конференцию согласимся, которая выгодна нам.

[1922]

Моя речь на Генуэзской конференции*

Не мне российская делегация вверена. Я — самозванец на конференции Генуэзской*. Дипломатическую вежливость товарища Чичерина* дополню по-моему — просто и резко. Слушай! Министерская компанийка! Нечего заплывшими глазками мерцать. Сквозь фраки спокойные вижу — паника трясет лихорадкой ваши сердца. Неужели без смеха думать в силе, что вы на конференцию нас пригласили? В штыки бросаясь на Перекоп идти, мятежных склоняя под красное знамя, трудом сгибаясь в фабричной копоти, — мы знали — заставим разговаривать с нами. Не просьбой просителей язык замер, не нищие, жмурящиеся от господского света, — мы ехали, осматривая хозяйскими глазами грядущую Мировую Федерацию Советов. Болтают язычишки газетных строк: «Испытать их сначала…» Хватили лишку! Не вы на испытание даете срок — а мы на время даем передышку. Лишь первая фабрика взвила дым — враждой к вам в рабочих вспыхнули души. Слюной ли речей пожары вражды на конференции нынче затушим?! Долги наши, каждый медный грош, считают «Матэны*», считают «Таймсы*». Считаться хотите? Давайте! Что ж! Посчитаемся! О вздернутых Врангелем, о расстрелянном, о заколотом память на каждой крымской горе. Какими пудами какого золота опла́тите это, господин Пуанкаре*? О вашем Колчаке — Урал спроси́те! Зверством — аж горы вгонялись в дрожь. Каким золотом — хватит ли в Сити*?! — опла́тите это, господин Ллойд-Джордж*? Вонзите в Волгу ваше зрение: разве этот голодный ад, разве это мужицкое разорение — не хвост от ваших войн и блокад? Пусть кладби́щами голодной смерти каждый из вас протащится сам! На каком — на железном, что ли, эксперте не встанут дыбом волоса? Не защититесь пунктами резолюций-плотин. Мировая — ночи пальбой веселя — революция будет — и велит: «Плати и по этим российским векселям!» И розовые краснеют мало-помалу. Тише! Не дыша! Слышите из Берлина первый шаг трех Интернационалов?* Растя единство при каждом ударе, идем. Прислушайтесь — вздрагивает здание. Я кончил. Милостивые государи, можете продолжать заседание.

[1922]

Мой май*

Всем, на улицы вышедшим, тело машиной измаяв, — всем, молящим о празднике спинам, землею натру́женным, — Первое мая! Первый из маев встретим, товарищи, голосом, в пение сдру́женным. Вёснами мир мой! Солнцем снежное тай! Я рабочий — этот май мой! Я крестьянин — это мой май. Всем, для убийств залёгшим, злобу окопов иззме́ив, — всем, с броненосцев на братьев пушками вцеливших люки, — Первое мая! Первый из маев встретим, сплетая войной разобщенные руки. Молкнь, винтовки вой! Тихнь, пулемета лай! Я матрос — этот май мой! Я солдат — это мой май. Всем домам, площадям, улицам, сжатым льдяной зимою, — всем изглоданным голодом степям, лесам, нивам — Первое мая! Первый из маев славьте — людей, плодородий, вёсен разливом! Зелень полей, пой! Вой гудков, вздымай! Я железо — этот май мой! Я земля — это мой май! вернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернуться