Ротонда

Стены в тустепе ломались            на́ три, на четверть тона ломались,             на сто́… Я, стариком,       на каком-то Монмартре лезу —    стотысячный случай —               на стол. Давно посетителям осточертело. Знают заранее       всё, как по нотам: буду звать      (новое дело!) куда-то идти,       спасать кого-то. В извинение пьяной нагрузки хозяин гостям объясняет:            — Русский! — Женщины —       мяса и тряпок вяза́нки — смеются,      стащить стараются               за́ ноги: «Не пойдем.       Дудки! Мы — проститутки». Быть Сены полосе б Невой! Грядущих лет брызго́й хожу по мгле по Се́новой всей нынчести изгой. Саже́нный,      обсмеянный,            са́женный,                битый, в бульварах       ору через каски военщины: — Под красное знамя!            Шагайте!                По быту! Сквозь мозг мужчины!            Сквозь сердце женщины! — Сегодня      гнали         в особенном раже. Ну и жара же!

Полусмерть

Надо    немного обветрить лоб. Пойду,     пойду, куда ни вело б. Внизу свистят сержанты-трельщики. Тело    с панели       уносят метельщики. Рассвет.     Подымаюсь сенскою сенью, синематографской серой тенью. Вот —    гимназистом смотрел их               с парты — мелькают сбоку Франции карты. Воспоминаний последним током тащился прощаться          к странам Востока.

Случайная станция

С разлету рванулся —          и стал,             и на́ мель. Лохмотья мои зацепились штанами. Ощупал —      скользко,          луковка точно. Большое очень.         Испозолочено. Под луковкой       колоколов завыванье. Вечер зубцы стенные выкаймил. На Иване я Великом. Вышки кремлевские пиками. Московские окна         видятся еле. Весело.     Елками зарождествели. В ущелья кремлёвы волна ударяла: то песня,      то звона рождественский вал. С семи холмов,       низвергаясь Дарьялом, бросала Тереком         праздник             Москва. Вздымается волос.         Лягушкою тужусь. Боюсь —      оступлюсь на одну только пядь, и этот    старый       рождественский ужас меня    по Мясницкой закружит опять.

Повторение пройденного

Руки крестом,       крестом          на вершине, ловлю равновесие,         страшно машу. Густеет ночь,       не вижу в аршине. Луна.    Подо мною         льдистый Машук. Никак не справлюсь с моим равновесием, как будто с Вербы* —          руками картонными. Заметят.      Отсюда виден весь я. Смотрите —       Кавказ кишит Пинкертонами*. Заметили.      Всем сообщили сигналом. Любимых,      друзей         человечьи ленты со всей вселенной сигналом согнало. Спешат рассчитаться,          идут дуэлянты. Щетинясь,      щерясь         еще и еще там… Плюют на ладони.         Ладонями сочными, руками,     ветром,       нещадно,            без счета в мочалку щеку истрепали пощечинами. Пассажи —      перчаточных лавок початки, дамы,    духи развевая паточные, снимали,      в лицо швыряли перчатки, швырялись в лицо магазины перчаточные. Газеты,     журналы,         зря не глазейте! На помощь летящим в морду вещам ругней     за газетиной взвейся газетина. Слухом в ухо!       Хватай, клевеща! И так я калека в любовном боленьи. Для ваших оставьте помоев ушат. Я вам не мешаю.         К чему оскорбленья! Я только стих,       я только душа. А снизу:     — Нет!         Ты враг наш столетний. Один уж такой попался* —             гусар! Понюхай порох,         свинец пистолетный. Рубаху враспашку!         Не празднуй труса́! — вернутьсявернутьсявернуться