[1923]

Авиадни*

Эти дни     пропеллеры пели. Раструбите и в прозу          и в песенный лад! В эти дни     не на словах,             на деле — пролетарий стал крылат. Только что     прогудело приказом по рядам     рабочих рот: — Пролетарий,               довольно               пялиться наземь! Пролетарий —              на самолет! — А уже           у глаз        чуть не рвутся швы. Глазеют,     забыв про сны и дрёмы, — это       «Московский большевик» взлетает     над аэродромом. Больше,     шире лётонедели. Воспевай их,            песенный лад. В эти дни     не на словах —            на деле пролетарий стал крылат.

[1923]

Нордерней*

Дыра дырой,           ни хорошая, ни дрянная — немецкий курорт,          живу в Нордернее. Небо          то луч,         то чайку роняет. Море          блестящей, чем ручка дверная. Полон рот красот природ: то волны     приливом          полберега выроют, то краб,     то дельфинье выплеснет тельце, то примусом волны фосфоресцируют, то в море     закат               киселем раскиселится. Тоска!.. Хоть бы,     что ли,          громовий раскат. Я жду не дождусь          и не в силах дождаться, но верую в ярую,          верую в скорую. И чудится:     из-за островочка             кронштадтцы уже выплывают                и целят «Авророю». Но море в терпеньи,          и буре не вывести. Волну           и не гладят ветровы пальчики. По пляжу     впластались в песок                 и в ленивости купальщицы млеют,          млеют купальщики. И видится:     буря вздымается с дюны. «Купальщики,             жиром набитые бочки, спасайтесь!     Покроет,          измелет             и сдунет. Песчинки — пули,          песок — пулеметчики». Но пляж     буржуйкам          ласкает подошвы. Но ветер,     песок          в ладу с грудастыми. С улыбкой:         — как всё в Германии дешево! — валютчики        греют катары и астмы. Но это ж,     наверно,          красные роты. Шаганья знакомая разноголосица. Сейчас на табльдотчиков*,             сейчас на табльдоты накинутся,     врежутся,          ринутся,                 бросятся. Но обер*     на барыню          косится рабьи: фашистский         на барыньке               знак муссолинится*. Сося           и вгрызаясь в щупальцы крабьи, глядят,     как в море          закатище вклинится. Чье сердце        октябрьскими бурями вымыто, тому ни закат,              ни моря рёволицые, тому ничего,           ни красот,              ни климатов, не надо —     кроме тебя,          Революция! Нордерней*, 4 августа

[1923]

Москва — Кенигсберг*

Проезжие — прохожих реже. Еще храпит Москва деляг. Тверскую* жрет,             Тверскую режет сорокасильный «Каделяк»*. Обмахнуло      радиатор          горизонта веером. — Eins!             zwei!      drei![1] —          Мотора гром. В небо дверью — аэродром. Брик*.          Механик.           Ньюбо́льд*.                   Пилот. Вещи.           Всем по пять кило. Влезли пятеро. Земля попятилась. Разбежались дорожки —               ящеры. Ходынка*      накрылась скатертцей. Красноармейцы,               Ходынкой стоящие, стоя ж —      назад катятся. Небо —      не ты ль?..          Звезды —              не вы ль это?! Мимо звезды́         (нельзя без виз)! Навылет небу,          всему навылет, пали́ —      земной          отлетающий низ! Развернулось солнечное это. И пошли      часы               необычайниться. Города́,      светящиеся          в облачных просветах. Птица             догоняет,          не догнала —              тянется… Ямы воздуха.         С размаха ухаем. Рядом молния.           Сощурился Ньюбо́льд Гром мотора.         В ухе          и над ухом. Но не раздраженье.          Не боль. Сердце,      чаще! Мотору вторь. Слились сладчайше я    и мотор: «Крылья Икар в скалы низверг*, чтоб воздух-река тек в Кенигсберг*. От чертежных дел седел Леонардо*, чтоб я      летел, куда мне надо. Калечился Уточкин*, чтоб близко-близко, от солнца на чуточку, парить над Двинском*. Рекорд в рекорд вбивал Горро́*, чтобы я      вот — этой тучей-горой. Коптел      над «Гномом*» Юнкерс* и Дукс*, чтоб спорил      с громом моторов стук». Что же —      для того          конец крылам Ика́риным, человечество         затем          трудом заводов никло, — чтобы этакий          Владимир Маяковский,                 барином, Кенигсбергами             распархивался              на каникулы?! Чтобы этакой         бесхвостой                  и бескрылой курице меж подушками             усесться куце?! Чтоб кидать,      и не выглядывая из гондолы, кожуру      колбасную —          на города и долы?!. Нет!         Вылазьте из гондолы, плечи! 100 зрачков      глазейте в каждый глаз! Завтрашнее,      послезавтрашнее человечество, мой      неодолимый          стальнорукий класс, — я благодарю тебя               за то,              что ты              в полетах и меня,      слабейшего,          вковал своим звеном. Возлагаю      на тебя —          земля труда и пота — горизонта      огненный венок. Мы взлетели,         но еще — не слишком. Если надо      к Марсам          дуги выгнуть — сделай милость,               дай          отдать              мою жизнишку. Хочешь,      вниз              с трех тысяч метров                  прыгну?! вернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернуться

1

Раз! два! три! (нем.).

вернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернуться