Мехико-сити

20/VII 1925 г.

Богомольное*

Большевики       надругались над верой православной. В храмах-клубах —          словесные бои. Колокола без языков —            немые словно. По божьим престолам           похабничают воробьи. Без веры     и нравственность ищем напрасно. Чтоб нравственным быть —              кадилами вей. Вот Мексика, например,            потому и нравственна, что прут     богомолки            к вратам церквей. Кафедраль —       богомольнейший из монашьих                     институтцев. Брат «Notre Dame’a»[3]          на площади, —                а около, запружена народом,          «Площадь Конституции», в простонародии —          «Площадь Со́кола». Блестящий      двенадцатицилиндровый                 Пакард остановил шофер,         простоватый хлопец. — Стой, — говорит, —            помолюсь пока… — донна Эсперанца Хуан-де-Лопец. Нету донны       ни час, ни полтора. Видно, замолилась.          Веровать так веровать. И снится шоферу —          донна у алтаря. Парит    голубочком         душа шоферова. А в кафедрале        безлюдно и тихо: не занято     в соборе         ни единого стульца. С другой стороны         у собора —              выход сразу    на четыре гудящие улицы. Донна Эсперанца         выйдет как только, к донне     дон распаленный кинется. За угол!     Улица «Изабелла Католика», а в этой улице —         гостиница на гостинице.    А дома —       растет до ужина    свирепость мужина.    У дона Лопеца    терпенье лопается.    То крик,      то стон    испускает дон. Гремит     по квартире          тигровый соло: — На восемь частей разрежу ее! — И, выдрав из уса         в два метра волос, он пробует      сабли своей остриё. — Скажу ей:       «Ина́че, сеньора, лягте-ка! Вот этот     кольт        ваш сожитель до гроба!» — И в пумовой ярости          — все-таки практика! — сбивает     с бутылок         дюжину пробок.       Гудок в два тона —       приехала донна. Еще   и рев      не успел уйти за кактусы      ближнего поля, а у шоферских        виска и груди нависли     клинок и пистоля. — Ответ или смерть!           Не вертеть вола! Чтоб донна         не могла           запираться, ответь немедленно,          где была жена моя      Эсперанца? — — О дон-Хуан!        В вас дьяволы зло́бятся. Не гневайте      божью милость. Донна Эсперанца         Хуан-де-Лопец сегодня     усердно        молилась.

[1925]

Мексика — Нью-Йорк*

Бежала     Мексика         от буферов горящим,     сияющим бредом. И вот    под мостом         река или ров, делящая     два Ларедо. Там доблести —         скачут,            коня загоня, в пятак     попадают         из кольта, и скачет конь,       и брюхо коня о колкий кактус исколото. А здесь       железо —         не расшатать! Ни воли,     ни жизни,          ни нерва вам! И сразу     рябит        тюрьма решета вам   для знакомства          для первого. По рельсам      поезд сыпет, под рельсой       шпалы сыпятся. И гладью     Миссисипи под нами миссисипится. По бокам     поезда        не устанут сновать: или хвост мелькнет,          или нос. На боках поездных         страновеют слова: «Сан Луи́с»,       «Мичига́н»,            «Иллино́йс»! Дальше, поезд        огнями расцвеченный! Лез,   обгоняет,       храпит. В Нью-Йорк несется          «Тве́нти се́нчери экспресс».      Курьерский!           Рапи́д! Кругом дома,       в этажи затеряв путей    и проволок множь. Теряй шапчонку,         глаза задеря, все равно —       ничего не поймешь! вернутьсявернуться

3

«Notre-Dame [de Paris]» — Собор Парижской богоматери.

вернуться