20/IX — Нью-Йорк.

[1925]

Домой!*

Уходите, мысли, во-свояси. Обнимись,      души и моря глубь. Тот,   кто постоянно ясен — тот,   по-моему,        просто глуп. Я в худшей каюте         из всех кают — всю ночь надо мною          ногами куют. Всю ночь,      покой потолка возмутив, несется танец,       стонет мотив: «Маркита,      Маркита, Маркита моя, зачем ты,        Маркита, не любишь меня…» А зачем       любить меня Марките?! У меня    и франков даже нет. А Маркиту      (толечко моргните!) за̀ сто франков        препроводят в кабинет. Небольшие деньги —           поживи для шику — нет,   интеллигент,         взбивая грязь вихров, будешь всучивать ей          швейную машинку, по стежкам      строчащую           шелка́ стихов. Пролетарии      приходят к коммунизму                низом — низом шахт,       серпов          и вил, — я ж       с небес поэзии         бросаюсь в коммунизм, потому что      нет мне          без него любви. Все равно —       сослался сам я             или послан к маме — слов ржавеет сталь,          чернеет баса медь. Почему     под иностранными дождями вымокать мне,          гнить мне            и ржаветь? Вот лежу,     уехавший за во́ды, ленью    еле двигаю         моей машины части. Я себя    советским чувствую             заводом, вырабатывающим счастье. Не хочу,     чтоб меня, как цветочек с полян, рвали    после служебных тя́гот. Я хочу,     чтоб в дебатах           потел Госплан, мне давая      задания на́ год. Я хочу,     чтоб над мыслью            времен комиссар с приказанием нависал. Я хочу,     чтоб сверхставками спе́ца получало     любовищу сердце. Я хочу    чтоб в конце работы             завком запирал мои губы         замком. Я хочу,    чтоб к штыку          приравняли перо. С чугуном чтоб        и с выделкой стали о работе стихов,        от Политбюро, чтобы делал       доклады Сталин. «Так, мол,      и так…         И до самых верхов прошли     из рабочих нор мы: в Союзе     Республик          пониманье стихов выше    довоенной нормы…»

[1925]

Стихотворения, 1926

Краснодар*

Северяне вам наврали о свирепости февральей: про метели,      про заносы, про мороз розовоносый. Солнце жжет Краснодар, словно щек краснота. Красота! Вымыл все февраль          и вымел — не февраль,      а прачка, и гуляет     мостовыми разная собачка. Подпрыгивают фоксы — показывают фокусы. Кроме лапок,       вся, как вакса, низко пузом стелется, волочит     вразвалку         такса длинненькое тельце. Бегут,    трусят дворняжечки — мохнатенькие ляжечки. Лайка    лает,      взвивши нос, на прохожих Ванечек; пес такой      уже не пес, это —    одуванчик. Легаши,     сетера́, мопсики, этцетера́. Даже    если      пара луж, в лужах     сотня солнц юли́тся. Это ж    не собачья глушь, а собачкина столица.

[1926]

Строго воспрещается*

Погода такая,       что маю впору. Май —     ерунда.        Настоящее лето. Радуешься всему:         носильщику,              контролеру билетов. Руку    само      подымает перо, и сердце     вскипает         песенным даром. В рай    готов      расписать перрон Краснодара. Тут бы     запеть        соловью-трелёру. Настроение —        китайская чайница! И вдруг     на стене:         — Задавать вопросы                  контролеру строго воспрещается! — И сразу     сердце за удила́. Соловьев      камнями с ветки. А хочется спросить:          — Ну, как дела? Как здоровьице?         Как детки? — Прошел я,      глаза        к земле низя́, только подхихикнул,          ища покровительства. И хочется задать вопрос,            а нельзя — еще обидятся:       правительство! вернутьсявернутьсявернуться