[1928]

Рассказ одного об одной мечте*

Мне  с лошадями           трудно тягаться. Животное     (четыре ноги у которого)! Однако я хитрый,        купил облигации: будет —       жду —          лотерея Автодорова. Многие отказываются,             говорят: «Эти лотереи       оскомину набили». А я купил        и очень рад, и размечтался       об автомобиле. Бывало,       орешь:       и ну! и тпру! А тут,      как рыба,       сижу смиренно. В час     50 километров пру, а за меня        зевак       обкладывает сирена. Утром —        на фабрику,          вечером —              к знакомым. Мимо пеших,       конных мимо. Езжу,      как будто          замнаркома. Сам себе        и ответственный, и незаменимый. А летом —     на ручейки и лужки! И выпятив     груди стальные рядом,    развеяв по ветру флажки, мчат     товарищи остальные. Аж птицы,     запыхавшись,           высунули языки крохотными         клювами-ротиками. Любые    расстояния           стали близки́, а километры         стали коротенькими. Сутки удвоены!           Скорость — не шутка, аннулирован       господь Саваоф*. Сразу      в коротких сутках стало      48 часов! За́ день    слетаю       в пятнадцать мест. А машина,     развезши            людей и клади, стоит в гараже       и ничего не ест, и даже,    извиняюсь,           ничего не гадит. Переложим        работу потную с конской спины            на бензинный бак. А лошадь        пускай           домашней животною свободно        гуляет          промежду собак. Расстелется        жизнь,           как шоссе, перед нами — гладко,    чисто          и прямо. Крой     лошадей,       товарищ «НАМИ*»! Крой     лошадей,       «АМО*»! Мелькаю,        в автомобиле катя мимо     ветра запевшего… А пока    мостовые           починили хотя б для удобства         хождения пешего.

[1928]

Идиллия*

Революция окончилась.               Житье чини́. Ручейковою        журчи водицей. И пошел       советский мещанин успокаиваться       и обзаводиться. Белые       обои     ка́ри — в крапе мух     и в пленке пыли, а на копоти     и гари Гаррей    Пилей*          прикрепили. Спелой    дыней       лампа свисла, светом    ласковым            упав. Пахнет липким,           пахнет кислым от пеленок     и супов. Тесно править       варку,          стирку, третее    дитё родив. Вот  ужо    сулил квартирку в центре        кооператив. С папой       «Ниву»           смотрят детки, в «Красной ниве» —          нету терний. «Это, дети, —       Клара Цеткин*, тетя эта    в Коминтерне». Впились глазки,           снимки выев, смотрят —     с час          журналом вея. Спрашивает        папу            Фия: «Клара Цеткин —        это фея?» Братец Павлик       фыркнул:           «Фи, как немарксична эта Фийка! Политрук         сказал же ей — аннулировали фей». Самовар       кипит со свистом, граммофон     визжит романс, два  знакомых коммуниста подошли        на преферанс. «Пизырь коки…          черви…              масти…» Ритуал    свершен сполна… Смотрят       с полочки        на счастье три  фарфоровых слона. Обеспечен     сном           и кормом, вьет  очаг        семейный дым… И доволен     сам       домкомом, и домком         доволен им. Революция не кончилась.           Домашнее мычанье покрывает     приближающейся битвы гул… В трубы    в самоварные          господа мещане встречу    выдувают        прущему врагу. вернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернуться