[1928]

«Общее» и «мое»*

Чуть-чуть еще, и он почти б был положительнейший тип.

Иван Иваныч —           чуть не «вождь», дана  в ладонь          вожжа ему. К нему    идет        бумажный дождь с припиской —           «уважаемый». В делах умен,       в работе —           быстр. Кичиться —        нет привычек. Он  добросовестный службист — не вор,    не волокитчик. Велик       его        партийный стаж, взгляни в билет —           и ахни! Карманы в ручках,        а уста ж сахарного сахарней. На зависть     легкость языка, уверенно        и пусто он,  взяв путевку из ЭМКА, бубнит    под Златоуста*. Поет     на соловьиный лад, играет    слов     оправою «о здравии комсомолят, о женском равноправии». И, сняв    служебные гужи, узнавши,       час который, домой       приедет, отслужив, и…  опускает шторы. Распустит     он          жилет…          и здесь, — здесь    частной жизни часики! — преображается       весь по-третье-мещански*. Чуть-чуть        не с декабристов               род — хоть предков         в рамы рамьте! Но  сына       за уши       дерет за леность в политграмоте. Орет кухарке,       разъярясь, супом    усом        капая: «Не суп, а квас,          который раз, пермячка сиволапая!..» Живешь века,       века учась (гении    не ро́дятся). Под граммофон          с подругой               час под сенью штор           фокстротится. Жена     с похлебкой из пшена сокращена     за древностью. Его  вторая зам-жена и хороша,        и сложена, и вымучена ревностью. Елозя      лапой по ногам, ероша      юбок утлость, он вертит         по́д носом наган: «Ты с кем         сегодня        путалась?..» Пожил,    и отошел,        и лег, а ночь       паучит нити… Попробуйте,         под потолок теперь    к нему       взгляните! И сразу    он     вскочил и взвыл. Рассердится        и визгнет: «Не смейте     вмешиваться           вы в интимность       частной жизни!» Мы вовсе         не хотим бузить. Мы кроем     быт столетний. Но, боже…     Марксе, упаси нам  заниматься сплетней! Не будем        в скважины смотреть на дрязги        в вашей комнате. У вас     на дом        из суток —              треть, но знайте         и помните: глядит    мещанская толпа, мусолит       стол и ложе… Как  под стекляннейший колпак, на время        жизнь положим. Идя  сквозь быт       мещанских клик, с брезгливостью           преувеличенной, мы  переменим       жизни лик, и общей,       и личной.

[1928]

Вредитель*

Прислушайтесь,          на заводы придите, в ушах — навязнет        страшное слово —             «вредитель» — навязнут        названия шахт. Пускай    статьи       определяет суд. Виновного      хотя б         возьмут мишенью тира… Меня      презрение          и ненависть несут под крыши      инженеровых квартирок. Мы отдавали          им           последнее тепло, жилища    отдавали, вылощив, чтоб на стене       орлом сиял диплом им-пе-раторского училища. В голодный      волжский мор*               работникам таким седобородые,       доверясь по-девически, им   отдавали         лучшие пайки: простой,       усиленный,              академический! Мы звали:      «Помогите!»              И одни, сменив    на блузу          щегольскую тройку, по-честному         отдали            мозг и дни и держат        на плечах            тяжелую постройку. Другие…        жалование переслюнив, в бумажник         сунувши червонцы, задумались…          «Нельзя ли получить                  и с них… долла́ры       в золоте            с приятным,             нежным звонцем?» Погладив         на брюшке          советский               первый жир и вспомнив,          что жене          на пасху                  выйти не в чем, вносил    рублей на сто          ошибок в чертежи: «Чего      стесняться нам              с рабочим неучем?» А после    тыкался по консула́м великих    аппетитами              держав… Докладывал,           что пущено на слом, и удалялся,      мятенький          долла́рчик сжав… Попил чайку.           Дремотная тропа назад      ведет      полузакрытые глаза его… и видит он —       сквозь самоварный пар выходят    прогнанные              щедрые хозяева… Чины и выезды…         текущий счет… и женщины      разро́зились духами. Очнулся…      Сплюнул…          «На какой мне черт работать        за гроши         на их Советы хамьи?!» И он,      скарежен       классовой злобо́ю, идет      неслышно          портить вентилятор, чтобы шахтеры          выли,          задыхаясь по забоям, как взаперти          мычат            горящие телята… Орут пласты угля́,         машины и сырье, и пар       из всех котлов              свистит и валит валом. «Вон —    обер —       штаб-офицерьё генералиссимуса         капитала!!» вернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернуться