[1928]

Писатели мы*

Раньше    уважали          исключительно гениев. Уму   от массы       какой барыш? Скажем,    такой       Иван Тургенев приезжает      в этакий Париж. Изящная жизнь,          обеды,             танцы… Среди        великосветских нег писатель,        подогреваемый            «пафосом дистанции»*, обдумывает      прошлогодний снег. На собранные       крепостные гроши исписав    карандашей             не один аршин, принимая      разные позы, писатель смакует —          «Как хороши, как свежи были розы»*. А теперь       так делаются        литературные вещи. Писатель        берет факт, живой        и трепещущий. Не затем,        чтоб себя         узнавал в анониме, пишет,    героями потрясав. Если герой —       даешь имя! Если гнус —         пиши адреса! Не для развлечения,             не для краснобайства — за коммунизм       против белой шатии. Одно обдумывает         мозг лобастого — чтобы вернее,       короче,          сжатее. Строка —         патрон.             Статья —                 обойма. Из газет —      не из романов толстых — пальбой подымаем            спящих спокойно, бьем врагов,          сгоняя самодовольство. Другое —         роман.            Словесный курорт. Покоем    несет           от страниц зачитанных. А    газетчик —          старья прокурор, строкой    и жизнью         стройки защитник. И мне,    газетчику,            надо одно, так чтоб    резала       пресса, чтобы в меня,       чтобы в окно целил       враг         из обреза. А кто      и сейчас       от земли и прозы в облака    подымается,              рея — пускай    растит       бумажные розы в журнальных       оранжереях. В газеты!        Не потому, что книга плоха, мне любо        с газетой бодрствовать! А чистое искусство —             в М.К.Х.*, в отдел    садоводства.

[1928]

Арсенал ленинцев*

Наши танки         стопчут              и стены и лужи, под нашим наганом,              белый,                 жмись! Но самое сильное         наше              оружие — большевистская мысль. Как никогда,          сегодня              сильна классовой         мысли            ковка: заводы марксистов,             ленинцев арсенал, и первый из первых —              Свердловка. Когда       времена велели —            «Пои́ победу    рабочей кровью!» — мы      первую      посылали в бои негнущуюся свердловию. Победная карта,          от пункта до пункта, смертями         свердловцев             унизана. Вы   бились,      чтоб рдели          знамена бунта знаменами коммунизма. Теперь    выходите,         учебой дожав белых       другого свойства: в хозяйственных блиндажах бюрократическое воинство. Иди,   побеждай российскую дурь! Против —      быта блохастого! Свердловец,          тебе         победить бескультурь, дичь,      глушь      и хамство. Светлоголовая, вперед, свердловия!

[1928]

«Жид»*

Черт вас возьми, черносотенная слизь, вы   схоронились           от пуль,            от зимы и расхамились —         только спаслись. Черт вас возьми, тех,   кто — за коммунизм       на бумаге              ляжет костьми, а дома    добреет       довоенным скотом. Черт вас возьми, тех,   которые — коммунисты          лишь         до трех с восьми, а потом    коммунизм            запирают с конторою. Черт вас возьми, вас,   тех, кто, видя        безобразие              обоими глазми, пишет    о прелестях            лирических утех. Если стих      не поспевает            за былью плестись — сырыми       фразами         бей, публицист! Сегодня    шкафом           на сердце лежит тяжелое слово —         «жид». Это слово      над селами          вороном машет. По трактирам       забилось              водке в графин. Это слово —          пароль             для попов,                 для монашек из недодавленных графинь. Это слово      шипело         над вузовцем Райхелем царских    дней          подымая пыльцу, когда      «христиане»-вузовцы                ахали грязной галошей           «жида»              по лицу. Это слово      слесарню          набило до ве́рха в день,    когда деловито и чинно чуть не на́смерть         «жиденка» Бейраха загоняла      пьяная мастеровщина*. Поэт      в пивной       кого-то «жидом» честит    под бутылочный звон за то, что        ругала          бездарный том — фамилия       с окончанием             «зон». Это слово      слюнявит          коммунист недочищенный губами,    будто скользкие              миски, разгоняя       тучи       начальственной                 тощищи последним      еврейским          анекдотом подхалимским. И начнет        громить         христианская паства, только    лозунг           подходящий выставь: жидов победнее,            да каждого очкастого, а потом    подряд       всех «сицилистов». Шепоток в очередях:          «топчись и жди, расстрелян      русский витязь-то… везде…    жиды…       одни жиды… спекулянты,         советчики,             правительство». Выдернем      за шиворот — одного,    паршивого. Рапортуй        громогласно,             где он,                «валютчик»?! Как бы ни были          они            ловки́ — за плотную      ограду         штыков колючих, без различия          наций            посланы в Соловки*. Еврея не видел?          В Крым!            К нему! Камни обшарпай ногами! Трудом упорным            еврей             в Крыму возделывает          почву — камень. Ты знаешь,      язык           у тебя             чей? Кто   мысли твоей           причина? Встает    из-за твоих речей фабрикантова личина. Буржуй    бежал,       подгибая рессоры, сел   на английской мели́; в его интересах          расперессорить народы    Советской земли. Это классов борьба,             но злее                и тоньше, — говоря короче, сколько    побито          бедняков «Соломонишек», и ни один      Соломон Ротшильд*. На этих Ротшильдов,          от жира освиневших, на богатых,      без различия наций, всех трудящихся,            работавших             и не евших, и русских        и евреев —          зовем подняться. Помните вы,          хулиган и погромщик, помните,        бежавшие в парижские кабаре, — вас,   если надо,       покроет погромше стальной оратор,         дремлющий в кобуре. А кто,       по дубовой своей темноте не видя    ни зги впереди, «жидом»       и сегодня бранится,             на тех прикрикнем         и предупредим. Мы обращаемся           снова и снова к беспартийным,            комсомольцам,               Россиям,                      Америкам, ко всему       человеческому собранию: — Выплюньте       это         омерзительное слово, выкиньте        с матерщиной и бранью! вернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернуться