Год спустя в его дневнике появляется новая запись:

Слышен голос Муры. Она, очевидно, увидела ёлку. Мура: «Лошадь. — Кто подарил? Никто» (ей стыдно сказать, что дед Мороз, в которого она наполовину не верит).

[475, 355]

«Наполовину не верит» — это тот переходный период в жизни ребёнка, когда он всё ещё верит в Деда Мороза, хотя уже знает, что в реальности он не существует [507, 3-12].

Знакомый по иконографии (словесным описаниям и рисункам в книжках, ёлочным игрушкам, рекламным фигурам и т.п.) Дед Мороз в сознании детей долгое время существовал как образ чисто умозрительный. Встреча с визуально воспринимаемой фигурой (когда в 1910-е годы он «живьём» стал появляться на ёлках) разрешала детские сомнения в действительном его существовании («И щёки у него мясные!»):

Дети замучили вопросами — есть ли на самом деле Дед Мороз, из чего он сделан, как не тает в тёплой комнате и т.д. … когда вышел Дед Мороз…, Таня впилась в него глазами и ничего больше не видела… Дома первые слова были: «Ну, бабушка, теперь я сама видела, есть Дед Мороз, пусть никто ничего не говорит, есть, я сама видела!»

[449]

(Впрочем, аналогичные сомнения возникали у детей и по поводу того, кто приносит им ёлку: «Кто приносит из леса в город эти ёлочки? Ты говоришь — Рождественский ангел?… Но платили деньги, и человек продавал», — говорит пятилетняя девочка [490, 25].) Е.Л. Мадлевская отмечает, что в некоторых семьях сознательно «поддерживается архаическая версия невидимости Деда Мороза: детям, желающим увидеть, как он будет класть подарки под ёлку, внушают, что это невозможно, так как Дед Мороз появляется лишь тогда, когда никого нет в комнате или когда все спят» [236, 37].

После революции эмигранты «увозили» образ Деда Мороза с собой. Подобно ёлке, он сохранялся в их памяти как одна из вечных ценностей. «Дед Мороз не сказка, иногда это подлинная реальность: бескорыстно творимое добро. Оно принимает разное обличье», — писал в 1936 году К.К. Парчевский. Лечивший ребёнка русских эмигрантов доктор-француз приходит в Сочельник нагруженный пакетами с фруктами и игрушками для маленького пациента:

«Ну вот, это тебе прислал знакомый Дед Мороз за то, что ты ведёшь себя хорошо…» В наше всесокрушающее время немного осталось «вечных» ценностей. В оставшемся же самым важным бывают все случайные сверкания неумирающего Добра, в честь которого люди зажигают рождественскую ёлку, а маленькие дети ждут своего Деда Мороза.

[306, 640]

Вспоминая русское Рождество, «праздник детей, ожидающих бородатого старика с большим мешком игрушек» [1, 22], эмигранты забывали о том, что этот старик своим происхождением во многом обязан европейским зимним дарителям. Т.П. Милютина (1911 года рождения) при описании эстонских ёлок 1930-х годов заметила, что «ни разу там не видела обычного Деда Мороза» [257, 109]. Для неё «обычный Дед Мороз» — тот, к которому она привыкла в своём «русском» детстве. Вспоминая о русских святках, живущий в Париже эмигрант горюет об утрате взрослыми веры в Деда Мороза:

Это — праздник детей, ожидающих бородатого старика с большим мешком игрушек. Старшее поколение, которое разучилось как следует смеяться и радоваться, давно утратило веру в Деда Мороза и его дары.

[1, 22]

Когда в середине 1920-х годов в СССР началась антирелигиозная кампания, не только ёлка, но и Дед Мороз превратился в «религиозный хлам» и стал рассматриваться как «продукт антинародной деятельности капиталистов» [162, 38]. Рождество, ёлка и Дед Мороз оказались в одном смысловом ряду: «Ребят обманывают, что подарки им принёс дед-мороз … Господствующие эксплоататорские классы пользуются “милой” ёлочкой и “добрым” дедом-морозом ещё и для того, чтобы сделать из трудящихся послушных и терпеливых слуг капитала» [252, 13-14]. В 1927 году в одном из песенников была напечатана «Песня пионеров», построенная в форме диалога пионеров с Дедом Морозом, которого они поймали в сети. Несмотря на большой объём, воспроизведу этот редкий текст целиком — уж больно он показателен для времён борьбы с религиозными предрассудками; показателен путаницей понятий, сопряжением несопрягаемого, историческим невежеством его неизвестного автора[4]:

— Ах, попался, старый дед, К пионерам в сети! Приносил ты детям вред Целый ряд столетий! — Нерадушен ваш приём, Стрелы ваши колки! Лучше, дети, попоём Вкруг блестящей ёлки! — Приволок ты неспроста Пёструю хлопушку: Нас от имени Христа Хочешь взять на пушку! — Вашим я не рад словам! Ах, что за манеры! Ну зачем, зачем я вам, Душки, пионеры?! — Дед рождественский с мешком, Был ты чтим когда-то! А теперь тебя смешком Встретят все ребята! — Я всегда любил детей И дарил им книжки. Для меня всего святей Добрые детишки. — Детям ты втирал очки, Говоря о боге. Только мы не дурачки — С нашей прочь дороги! — Что за дикие слова? Дерзки ваши клики. В день Христова Рождества Это грех великий! — Нам твои противны, дед, Сказочки да шутки. Простаков меж нами нет — Не надуешь! Дудки! — Но для деда благодать Сказочки все эти. Отпустите поболтать, Развяжите сети! — Опустил ты грустно нос — Не твоя, брат, эра. Что твой сладенький Христос Против пионера?! — Слышу звон колоколов. Полон умилений, Детки, все, без дальних слов Станьте на колени! — Мы всё божеское вон Гоним неустанно, Нам милей, чем праздный звон, Грохот барабана!.. — Никуда я не гожусь! Ах, удел мой дерзкий! Делать нечего — сдаюсь В плен ваш пионерский! — Прочь религии дурман. Прочь грядущего оковы, Твой рассеивать туман Мы — всегда готовы. [313, 41-43]

На плакатах с подписью «Что скрывается за дедом-морозом?» изображался старик с ёлкой, на которого, разиня рот, смотрят мальчуган и его мамаша, в то время как за его спиной, притаившись, стоят поп и кулак [251, 23]. Происхождение этого «старорежимного» образа возводилось к «духу ёлки», которому первобытные люди вешали на деревья жертвы и «который превратился в деда-мороза» [11, 22]. В антирождественской кампании приняли участие и поэты, состоявшие на службе у советской власти, как, например, Демьян Бедный, который писал:

вернуться

4

Благодарю Е.В. Маркасову, предоставившую мне этот текст.