— Смотрите, смотрите! — воскликнул отец Гиларий, потащив Крейслера к окну.

Крейслер взглянул и увидел в покоях аббата какого-то монаха, с которым святой отец о чем-то говорил, и при этом лицо его заливал густой румянец. Наконец аббат стал на колени перед монахом, и тот благословил его.

— Разве я не был прав, — шепнул Гиларий, — когда говорил вам, что в этом приезжем монахе, который вдруг как снег на голову свалился в наше аббатство, есть что-то странное, особенное?

— Да, — ответил Крейслер, — с этим Киприаном что-то связано, и меня не удивит, если в самом скором времени тут обнаружатся кое-какие дела.

Отец Гиларий поспешил к братьям, дабы вместе со всей торжественной процессией — впереди крест, а по бокам послушники с зажженными свечами и хоругвями — отправиться в церковь.

Когда аббат с приезжим монахом проходил мимо Крейслера, тот с первого взгляда узнал в Киприане юношу, которого художник изобразил воскрешенным к жизни святой девой. Внезапно его осенила еще одна догадка. Он ринулся наверх в свою комнату, вытащил маленький портрет, подаренный ему Абрагамом, — да, он не ошибся! Это был тот самый юноша, только помоложе, посвежее и в офицерском мундире. Когда же…

Раздел четвертый

Благодетельные последствия высшей культуры

Зрелые месяцы мужчины

(М. пр.)…Трогательная речь Гинцмана, поминки, прекрасная Мина, вновь сыскавшаяся Мисмис, танец — все это возбудило единоборство противоречивейших чувствований в моей груди, так что я, как принято говорить в обыденной жизни, был просто вне себя и в безнадежной душевном смятении желал очутиться в погребе, в могиле, подобно моему другу Муцию.

Итак, я достиг предела, и, право, я не знаю, что было бы со мною, не живи во мне истинный, высокий поэтический дух, одаривший меня в изобилии стихами, которые я не преминул записать. Божественность поэзии открывается преимущественно в том, что сложение стихов, — хоть рифма подчас и стоит немало поту, — приносит дивную душевную отраду, превозмогающую всякое земное страдание, и даже, как говорят, голод и зубную боль. К примеру, когда смерть похищает у нас мать или жену, должно, как и полагается, обезуметь от скорби; однако мысль о божественной погребальной песне, зачатой нами во глубине души, подарит нам немалое утешенье, и мы оного изберем супругу единственно лишь для того, чтобы не лишиться надежды на новое трагическое вдохновение подобного рода.

Вот строки, живописующие с истинно поэтической силою мое состояние и переход от страдания к радости:

Кто бродит там, во тьме подвала,

Где так пустынна тишина?

Кто шепчет мне «приди» устало,

Чья в мире жалоба слышна?

Холодный погреб сырость точит,

Здесь погребен мой верный друг,

Моей поддержки в смерти хочет

Его бездомный скорбный дух.

Но нет, не тень, не призрак друга Стенаньем наполняет тьму. Рыдает верная супруга По избранному своему. И, прежней страстью околдован, Ринальдо рвется к ней назад. Но как! Я вижу когти снова И ревностью взбешенный взгляд. Она, жена! Куда мне деться? Волненье, боль… Но, боже мой, Как первый снег, как утро детства, Сама невинность предо мной. Она идет! Светлеют дали, И я робею, хоть не трус, И пахнет свежестью в подвале. В груди легко, на сердце — груз. Потерян друг, она явилась. Блаженство, горечь, страх, мечты… Супруга! Дочь! Опасность! Милость! О сердце, как не лопнешь ты? Дурманят нас волненьем ложным И танцев вихрь, и шепот тризн, Им верить нужно осторожно, Неверный шаг — и рухнет жизнь. С дороги прочь! Я вас не вижу, Кокетка дочь, злодейка мать! Любовь иль злоба вами движут, — Самим вам, кошки, не понять. Лгут ваши песни, взгляды, мины, Фальшивый род невест и жен. Уйди, Мисмис, с дороги, Мина! Бегу — и Муций отомщен. О друг мой, каждое жаркое Тебя напоминает мне, И, рыбий хвост грызя с тоскою, Я тихо плачу в тишине. Умнейший кот, красавец гордый, Тебя я мысленно ищу. О, подлые собачьи морды, Я вам за друга отомщу. Боль навалилась тяжким грузом, Мне плохо, мыслей спутан ход… Хвала и благодарность музам За вдохновения приход. Оно сошло, и вот мгновенно Мне легче. Пища не претит. Во мне спасен едок отменный, — Стихи рождают аппетит. Огонь искусства. Свет небесный, Отрада горестного дня! О, легкость гениальной песни, До смерти не покинь меня! «Ах, Мурр», — мне дамы шепчут страстно, «Наш Мурр? — мне юноши кричат, — Поэт, твои стихи прекрасны, Источник неги и услад».

Нет, действие самого процесса стихосложения оказалось столь благодатным, что я не мог удовольствоваться одним этим стихотворением и сочинил их несколько, одно за другим, причем с такой же легкостью и так же удачно. Лучшие из них я сообщил бы здесь же благосклонному читателю, если б не намеревался приложить к ним многие приготовленные в часы досуга остроты и экспромты, при одной мысли о которых я едва не лопаюсь со смеху. Все это я предполагаю выпустить в свет под общим заглавием «Плоды досуга и вдохновенья». К немалой моей чести, я должен сказать, что даже в юношеские годы, когда буря страстей еще не отбушевала, мой ясный разум и тонкое чувство меры одерживали верх над чрезмерным опьянением чувств. Как раз благодаря этому мне удалось окончательно подавить внезапно вспыхнувшую любовь к прекрасной Мине. Здраво рассудив, я признал эту страсть при моем положении несколько безрассудной; к тому ж я проведал, что Мина, невзирая на обманчивую детски скромную внешность, была дерзким, своенравным существом и при всяком удобном случае заезжала всей когтистой пятерней в глаза скромнейшим котам-юношам. Но, дабы избавиться от повторных приступов страсти, я заботливо избегал встреч с Миной, а так как необоснованные притязания Мисмис и ее странное, возбужденное поведение ужасали меня еще более, то я уединился в комнате, чтобы не встречать ни ту, ни другую, и не посещал ни погреба, ни чердака, ни крыши. Казалось, мой хозяин благосклонно взирал на мое уединение; он позволял мне сидеть на кресле у него за спиной, когда занимался науками за письменным столом, и я, вытянув шею, заглядывал из-под его руки в книгу, которую он читал. Так мы, то есть я и мой хозяин, проштудировали много отличнейших книг, как, например: Арпе{147} «De prodigiosis naturae et artis operibus, Talismanes et Amuleta dictis»[159] Беккеров «Заколдованный мир»{148}, «О достопамятных вещах» Франческо Петрарки{149} и т. п. Это чтение меня рассеяло необыкновенно и побудило мой дух к новому взлету.

вернутьсявернуться

159

«О чудесных произведениях природы и искусства, называемых талисманами и амулетами» (лат.).

вернутьсявернуться