ПОГОНЯ(веселая песенка) А след по снегу катится Как по листу строка И смерть висит, как капелька На кончике штыка Под ветром лес качается И понимает лес, Что там, где след кончается Сосновый будет крест А снег сверкает кафелем Дорога далека И смерть висит, как капелька На кончике штыка ПАМЯТЬ

Асе

Мы учились стрелять на живых синеглазых мишенях Как на питерских шлюхах учились когда-то любви Николай Харабаров, черниговский вор и мошенник При попытке к побегу был мною убит. Я до гроба запомню сутулую черную спину И над мушкой испуганный, скошенный глаз Я вернусь дорогая, сапоги надоевшие скину, Расстегну гимнастерку и спокойно скажу, наклонясь: «Посмотри, как таинственно листьев круженье Эту долгую зиму я не смог бы прожить не любя» Мы учились стрелять на живых синеглазых мишенях А потом, те кто были слабее, стреляли в себя[9]. РАЗГОВОР

Примечание: полосатиками называют заключенных лагерей особого режима за их полосатую одежду. Стих воспроизводит воображаемый издевательский разговор конвоира с полосатиком.

Ну как живете, полосатики? Какие папиросы курите? Ну как там ваши палисадники? Как ваши козы, ваши курицы? Как ваши деньги, ваши жемчуги? Как ваши девки, ваши женщины? Напротив лес, грибы и ягоды Гляди-ка здесь ограда, я да ты. Но помни, я стою до крайнего За жизнь держусь волчицей раненой Убью, на предпоследней мысли. Я был застенчивым…. при жизни. Я местный Авиценна С достоинством муллы Я мыл у офицеров Дощатые полы Я драил, стиснув зубы Я весь от пота взмок Я прочитал их судьбы По каблукам сапог Мне тайны их утробы Изгиб любой кишки Поведали подробно Зеленые плевки Я знал любую тайну Я знал любой секрет По длинным, по нахальным Окуркам сигарет Со мною щей не сваришь При помощи команд Нет. Я вам не товарищ Товарищ лейтенант. ПРОЩАНЬЕ

Асе

Вот и все, пришла пора прощаться

Будь благоразумной, не реви. Коль на то пошло, то оба мы причастны К радостям и подвигам любви Ты должна понять, что в этом мире Всем не суждено найти покой Часть идет дорогами прямыми Я вот, извини меня, такой. Это только грустная случайность То, что счастье в дверь мне постучалось.

Еще одно.

НА ТЕМУ О ЛЮБВИ

Асе

Будь вокзал тот единственным в жизни вокзалом А перрон, как трибуна, последним твоим рубежом Я б пошел за тобой озорным скоморохом базарным Промышляя красивые вещи для тебя грабежом. Я баюкал ладони твои в своих огрубевших ладонях, И Варшавский вокзал был, как церковь, угрюм и суров. Жизнь моя лишь дорога, вернее погоня Мимо сонных улыбок влюбленных в тебя фраеров. Может песня моя прочих песен была незаметней Может сердце мое слишком громко стучит по ночам Все равно я доволен отслуженной мною обедней И одно остается, едри ее в душу, печаль. Я стоял на дощатом перроне, свисток паровозный, как выстрел. И слова, я поверил им этим последним словам И запомнил тот вечер, до последней отрывистой мысли И запомнил те руки, которым я след от кольца целовал.

5

7 августа 1962. [Коми — Киев]

Донат!

Я получил от тебя прекрасное, назидательное письмо, вызвавшее общую зависть своей толщиной. У нас тех людей, которым приходят толстые письма, уважают гораздо больше и считают их более солидными.

Кроме того, я получил извещение насчет полупудовой посылки. Тебе за все спасибо.

Теперь с нетерпением буду ждать твоего отзыва о стихах. Когда я удостоверюсь, что письмо с ними дошло, я пошлю тебе еще штук 5.

Уеду, очевидно, числа 26[10]. Так что последнее письмо можешь послать не позже 20-го.

У меня по-прежнему все в порядке. Получаю письма почти каждый день. Мама и Анька пишут очень трогательно. Иногда получаю на удивление добрые и товарищеские письма от супружницы.

Нечего писать, Донат.

Должен сообщить тебе одно удивившее меня наблюдение над собой. Дело в том, что я значительно больше скучаю здесь без вас с мамой и без моих товарищей, чем без дам. Я никак этого не ожидал.

И еще я понял, как я люблю Ленинград. Я никогда больше не уеду из этого города. Нас здесь много, ленинградцев. Иногда мы собираемся вместе и говорим о Ленинграде. Просто припоминаем разные места, магазины, кино и рестораны. Кроме того, ленинградцев очень легко отличить от других людей.

Нечего писать, Донат!

Я правду писал тебе, что все силы у меня уходят на то, чтобы наполнить оптимизмом письма к маме и Аньке (я имею в виду творческие силы).

Вот я тебе пошлю, пожалуй, вчерашний стишок. Часть стихов я не хочу тебе посылать, чтоб не напугать и чтобы не дали мне по шее, если прочтут случайно на почте. Вообще письма вскрывают крайне редко. Так что нет необходимости писать так: «Ксанка гордится, что ты охраняешь наши границы от вражеского нападения». Я сторожу «полосатиков», попросту говоря. Итак стишок:

Примечание: жмурами здесь называют покойников, от глагола зажмуриться. Дальше. Ропча и Зимка — это названия мест.

вернуться

9

Конечно, С. Д. никого никогда не убивал. Не говоря уж о том, что, судя по времени написания стихотворения — меньше чем через полмесяца после призыва, — оказаться в подобной ситуации просто не мог (так же как побывать на Колыме, о которой уже сочинил песенки). Но его художественная впечатлительность провоцировала на воображение подобных эффектных сцен — особенно в послании к женщине. Позже, в «Заповеднике», он напишет об этом романтическом методе сочинительства с иронией: герой повести, не успев добраться до места назначения, уже слагает стихи: «Любимая, я в Пушкинских Горах…»

вернуться

10

Речь идет о местном перемещении.