* * * Мне аплодировали охры Зимой, на станции Юкарка Под потолком портянки сохли Топилась печь и было жарко А я и не заметил даже Что время близится к рассвету И охры все кричали: «Дальше! Серега, мать твою разэтак». Они не разбирались в стиле Они не думали об этом Чего не поняли, простили И нарекли меня поэтом Они мне хлопали, а после Пожав мне руку напоследок Они со мною вместе мерзли Через тайгу бредя по следу.

Всем привет.

Сергей.

34

17 ноября 1962. [Коми — Ленинград]

Дорогой Донатец!

Дело в том, что у нас пронесся слух, что в связи с заявлением Хрущева, что он в 1965 году продемонстрирует последнего заключенного по телевизору, в связи с этим предстоит в 63 году амнистия. Не знаешь ли ты что-нибудь об этом, не слышал ли такого разговора? Если сможешь, узнай. Писем от тебя уже нет 3 дня.

Сережа.

Привет всем.

35

[Осень 1962. Коми — Ленинград]

Дорогой Донат!

У меня все в порядке. Посылаю тебе посредственное стихотворение. Дело в том, что Светлана узнала, конечно, что у меня есть жена и, конечно, решила, что я держу ее (Светлану) для удобства поблизости, а после армии поеду домой. Стихотворение плохое, но в середине есть одна хорошая рифма.

Привет Люсе и Ксюше.

Жду писем.

Сережа.

Немало есть дорог, их сосчитать нельзя Как например, в тайге число тропинок лисьих. Светлана! Я вернусь, когда осенний сад В аллеях заглушит шаги шуршаньем листьев. Не будем говорить, кому из нас трудней, Часы пробили семь. Уже пора идти мне. Лишь иней на губах от варежки твоей, И в жизни у меня нет ничего интимней. Прости меня за то, что был однажды счастлив Еще до наших встреч, недолгих и нечастых.

П. С. Еще есть второй вариант последней строчки:

Махнув рукой на прошлое вранье Прости мне счастье прошлое мое.

Привет.

Сережа.

36

19 ноября [1962. Коми — Лєнинград]

Дорогой Донат!

У меня все в порядке. Ничего нового. Жду писем. Привет Люсе и Ксюше.

Я знаю, что лихие мастаки Порою нам, бездельникам, завидуют. Они себе конторами заведуют А мы царапаем стихи, Они поэтов потчуют вином Приятно им знакомиться с поэтами Они не знают их, и вот поэтому Они и заблуждаются в одном Ох! Если б им увидеть по ночам Как мы сидим беспомощны и строги И косо перечеркивая строки Боимся солнца первого луча

Привет.

Сережа.

37

[Осень 1962. Коми — Ленинград]

Дорогой Донат!

Очевидно, в одном из писем тебе я случайно отослал короткое письмо Асе. Ты ей его передай. У меня все в порядке. Служу сейчас дежурным по штабу, по ночам. Все в порядке. Понравились ли тебе стихи: «Держите вора!» и «Я в эту ночь расставлю часовыми»?

Газетка «Молодежь Севера» скандалит со мной из-за того, что я пишу грустные стихи, но я на них плевал. Все равно они, какашки, денег не платят. Плохо, что ты болеешь, Донат. Очень скверно. Я, извини меня, вполне здоров. Однажды послал тебе омерзительное стихотворение «Разговор с конкурентом». Ты его порви и выбрось, чтоб не воняло. А «полупустое кафе» я куда-нибудь всобачу. Написал я четыре рассказа. До этого несколько раз начинал повесть, да все рвал. Еще рано.

Ничего нового, Донат.

Пиши. Позвони, пожалуйста, маме, передай ей поклон, скажи, что все в порядке.

Сережа.

Р. S. Привет Людмиле Ивановне и Ксюше. Получила ли она мое письмо?

С. Д.

38

24 ноября [1962. Коми — Ленинград]

Дорогой Донат! Я получил твое письмо, где ты пообещал разобраться в стихах про Дантеса и «Немало есть дорог». Но отзыва на эти стихи еще не получил. Жду. За Ксюшину карточку спасибо. В ближайшие два дня напишу ей.

В течение трех дней я не писал тебе по той неприятной причине, что сидел на гауптвахте за избиение ротного писаря. Не побить его я не мог, и начальство понимало, что я прав, но для порядку намотали мне двое суток. Сидеть было весело, т. к., узнав об этом, Додулат немедленно нагрубил командиру взвода, нагрубил умышленно, и его посадили ко мне. Он всю ночь мучил меня философскими вопросами вроде того, что, может ли человек помнить момент своего рождения. Он уверяет, что помнит. Мы сочинили с ним одно стихотворение (в конце письма) и песню (художественной ценности не представляет).

Вся рота относится ко мне великолепно, все время просовывали мне под дверь папиросы и печенье, т. к. на «кичке» скверно кормят и нельзя курить. Они устраивали демонстрацию у моих дверей, и я был капельку Манолисом Глезосом. При этом они распевали песню нашу с Додулатом:

Мои друзья давно сидят на «кичке» Их выпускают только лишь в сортир Мои враги давно таскают лычки И каждый хер над ними командир.

И т. д.

Не сердись на меня и не пиши длинных отповедей, я все сам понимаю.

Стихотворение я написал о том же, о чем был стих «Разговор с командиром»[22]. Но я сделал над собой волевое усилие и заставил себя написать в другом ритме и иначе. Оно, по-моему, стало лучше. Это из стихов, посланных Светлане. Я хотел в нем затронуть тему благородной ревности. Светлана пишет часто, все стихи помещает в стеной газете пединститута и, кажется, даже мной гордится чуть-чуть.

Совершенно неожиданно выяснилось, что она хорошо рисует, я раньше никогда не встречал женщин, которые бы рисовали.

Большой привет Люсе.

Будь здоров, не кури, плохо питайся (творогом, простоквашей), выздоравливай, три года готовь организм к грандиозной пьянке по случаю моего приезда.

Сережа.

ТВОИ ПИСЬМА

Светлане

Я в этих письмах каждой строчке верю, Но все же часто думаю о том, Кто для тебя распахивает двери И подает на вешалке пальто Он ходит где-то рядом, он спокоен, Стихов тебе не пишет, не грустит, Заговорит когда-нибудь с тобою, И яблоком случайно угостит. В трамвае переполненном однажды Уступит место, ты кивнешь в ответ, Он умный, он особенный, он каждый Кто мимо шел и обернулся вслед. От этих писем я теперь завишу, Я верю им, мне некого винить Но так боюсь всего, о чем не пишешь О чем сама не знаешь, может быть. вернуться

22

Стихотворение не сохранилось. Возможна и описка: «Разговор с конкурентом» («Встретились мы с ним…»).