Для многих читателей первооткрывателем Державина стал Владимир Солоухин: его эссе «Посещение Званки» незабываемо:

«Ничего от усадьбы Званки или даже от её планировки не осталось здесь, на высоком волховском берегу. Всё тут безнадёжно уничтожено, стёрто с лица земли. И всё-таки давайте преодолеем некоторую инерцию, опомнимся от первого впечатления и будем рассуждать так.

1. Державин — великий русский поэт, во всяком случае самый большой наш поэт восемнадцатого столетия.

2. Бывали ли случаи, когда погибшие мемориалы строили совершенно заново? Да, бывали. Даже дом Пушкина в Михайловском. Недавно от первого до последнего кирпича построили на Садовом кольце сломанный незадолго перед этим дом Грибоедова. Спохватились и построили. Уже надоевшим примером стал так называемый Старый город в Варшаве — Старо място, заново построенное после войны. Теперь рядом со Старым мястом от первого до последнего кирпича возводится поляками Королевский (или Варшавский) замок. Так что примеры есть».

Так рассуждал Солоухин, призывал восстановить не только усадьбу, но и Хутынский монастырь…

Рассказал он и о могиле поэта:

«Сразу после войны, когда державинская могила оказалась среди руин, пошли по скорейшему и легчайшему пути. Не стали восстанавливать из руин монастырский комплекс, а перенесли прах поэта в Новгород, где он сейчас и покоится в Новгородском Детинце (кремле) под скромным обелиском и под доской с надписью „Гавриил Романович Державин, действительный тайный советник и многих орденов кавалер“. Доска старая, перенесена с прежней могилы. Надпись меня позабавила, когда я её увидел впервые. В самом деле: Суворов обратился к Державину за красивой и торжественной (надо полагать) эпитафией на будущую могильную плиту. „Здесь лежит Суворов“, — ответил поэт незамедлительно. „Помилуй Бог, как хорошо!“ — согласился великий полководец.

Однако разницу в этих эпитафиях понять можно. У Суворова было много званий и орденов, но мы все и знаем, что их было много. Точно так же, как мы знаем, что Державин был великий поэт. А то, что он „действительный, тайный советник и многих орденов кавалер“, известно не каждому. Мы возвращались в Новгород уже к вечеру. И, кажется, не было недовольных, что вместо бесцельной и бездумной прогулки по Ильмень-озеру мы посетили Званку, которая ещё несколько часов назад была для большинства из нас если не пустым звуком, то чем-то смутно припоминаемым из далёкого школьного времени».

Благоговейное отношение к литературной классике в те годы не было редкостью. Солоухин подробно, темпераментно разобрал оду «Бог» — и ему удалось многим разъяснить, что Державин — не просто предтеча Пушкина или Тютчева, а суверенная сила, великий поэт.

Верой и правдой служил Державину Пётр Георгиевич Паламарчук: его литературным дебютом стала повесть «Един Державин», а уж потом Паламарчук публиковал и комментировал «Записки» Державина, его, казалось бы, канувшие в реку забвения прозаические отрывки. Прозу Державина — допушкинскую, труднопостижимую прозу — в 1983–1985 годах Паламарчуку удалось издать почти полумиллионным тиражом! И ведь не мариновались эти книги на прилавках, их действительно читали. Вот она, эпоха литературоцентризма и книжного бума. А главное — эпоха победившего Просвещения. Достаточно сказать, что в восьмидесятые годы переиздания «архаичного» Державина вышли общим тиражом более трёх миллионов!

Мы многое потеряли с восьмидесятых годов. Запретных тем нынче не стало, но и наклонность к литературе, к просвещению в людях не воспитывается, а уничтожается. Судьба Державина нам в утешение. Из нищеты, из безвестности он — не считаясь с политесом! — возвысился и достиг не только «высоких степеней», не только монаршего доверия, но и бессмертия. Ведь он живой. Ведь мы учимся у него, разговариваем с ним. Падаем, как Державин, и пытаемся вставать, возрождаться — по примеру Гаврилы Романовича. И когда-нибудь споём полным голосом: «Гром победы, раздавайся!» И это будет не антикварный напев из старины далёкой, а гимн самой настоящей России, который отзывается в нашем сегодняшнем и завтрашнем дне. У Державина найдётся немало строк, которые напрашиваются в автоэпитафию. На его могильном камне можно было бы высечь стихи Капниста или Рылеева. Но у меня не выходят из головы строки, которые мы перечитали в эпиграфе:

Словом: жёг любви коль пламень, Падал я, вставал в мой век. Брось, мудрец, на гроб мой камень. Если ты не человек.

Москва, 2012

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Державин. Художник И. Смирновский. 1780-е гг.Герб ДержавиныхПокровская церковь в селе Сокуры. Современный вид Михаил Васильевич ЛомоносовАлександр Петрович СумароковЦерковь Богоявления в селе Егорьеве Лаишевского района. Рядом с храмом похоронены родители ДержавинаИмператрица Елизавета ПетровнаИмператор Пётр IIIКазанская гимназия, в которой учился Державин. Со старинной гравюрыГенерал-аншеф Александр Ильич БибиковЕмельян Пугачёв. Портрет, написанный поверх портрета императрицы Екатерины IIП. И. Панин принимает пленного Пугачёва у доставившей его воинской команды. Гравюра XVIII в.Алексей Григорьевич ОрловКнягиня Екатерина Романовна ДашковаОда «К царевне Фелице». Страница из рукописного тома «Сочинений» ДержавинаИмператрица Екатерина ВеликаяГенерал-прокурор Александр Алексеевич ВяземскийОсип Петрович КозодавлевЗдание Сената в МосквеКнязь Григорий Александрович ПотёмкинОда «Водопад». Страница из рукописного тома «Сочинений» Державина