— Мне без разницы, как назвать его, — примирительно проговорил он. — Как бы ты назвала?

— Не знаю, — честно ответила девушка, не отрываясь от своего занятия. Синг невольно засмотрелся на неё — всё же у неё потрясающе красивые глаза. — Не знаю, у меня всегда было плохо с выдумкой. Наверное, как-нибудь красиво и поэтично.

— Поэтично? — презрительно фыркнул Синг. Его хорошее настроение тут же исчезло без остатка. — Поэзия — это для тех, кто не умеет ничего делать.

— Я никогда не слышала стихов. Настоящих. Только всякие глупые детские.

Синг виновато взглянул на неё. Иногда ему казалось, что они из разных миров. Что его жалкий и убогий мирок был для неё чем-то сверкающим и вожделенным.

«Вожделенным», — язвительно пронеслось у него в голове. — «Как поэтично, да?! Работай, придурок, а не думай о всякой чуши!».

— У меня были с собой стихи, — неожиданно выговорил он. Мэй подняла на него взгляд. Изумлённый и даже немного испуганный. — То есть… Ну. Книжечка. Сборник. Хочешь — дам почитать.

Она чуть покраснела и стыдливо спрятала взгляд, от чего Синг почувствовал себя ещё более неловко.

— Я… Вряд ли.

— Почему?

— Я не умею читать.

— О, — только и смог сказать Синг.

В его мире читать умели все. Даже его младшие братья. А вот она… Не умела.

Она была совсем не из его мира.

— Я бы хотела научиться, — грустно произнесла Мэй, ловко подставляя склянку под краник. — Но не у кого. Да и кто будет учить меня? Я всего лишь… Всего лишь Мэй.

— Я, — Синг не осознал, что произнёс. Пока Мэй вновь не бросила на него удивлённый взгляд.

— Ты?

— Да, я, — боги, да заткнись же! Почему он не может остановиться?! — Когда будет свободная минутка — буду тебя учить. Почему нет?

Она лишь кивнула. Ни благодарности, ни вопросов.

Какое-то время они просто работали. А затем она тяжело вздохнула.

— Ты бываешь тяжёлым. Но ты добрый.

Синг неловко улыбнулся.

— Спасибо.

Когда она и Гридс унесли лекарства, он вновь сел за стол. За дурацкую формулу.

Вскрытия и поверхностное исследование дали ему немного информации. Но… Слишком мало. По крайней мере, вынести из вскрытий он смог совсем немногое.

Ту версию лекарства, что он использовал сейчас, он создал едва ли не инстинктивно. Она работала, да…

Но не спасала. Замедляла. Ненамного. И снимала боль.

Конечно, для некоторых больных и этого уже было достаточно.

Но Сингу этого было мало.

Он не знал, сколько сидел над записями. Стол был скрыт под чашами с реагентами, записями и скомканными в гневе листами. Но ответов всё ещё не было. А они ему были безумно нужны.

Он здесь уже пять дней. Пять. И похоронил уже троих. Много? Мало?

Он не имел права решать. Факт — трое умерли. Факт — он не смог их спасти.

Факт — он собирается спасти остальных.

Когда он вынырнул из записей, старательно протирая глаза, за окном уже было темно. Свечи окрасили всю комнату в приторно-жёлтый свет.

А дождь всё ещё идёт, подумал он, решительно отбрасывая от себя перо. На сегодня хватит. Мысли в голове уже путаются, и на большее он не способен. Кое-какие наработки есть, и завтра можно будет проверить их… Но завтра.

А сейчас его ждёт вечерний обход и ужин с Мэй.

С Мэй. Почему ему так спокойно и уютно при мысли о ней? Почему…

— Синг? — он вздогнул, услышав её голос.

— Ты опять подкрадываешься? — почему-то ему стало страшно, что она подслушала его мысли.

— Извини. К тебе пришли. Трое.

— Больные, — вздохнул Синг, поднимаясь со стула и потягиваясь. От долгого сидения всё тело затекло. — Ещё трое больных…

— Нет, — он удивлённо замер.

— Нет? Не больные? Кто тогда?

— Люди Робартона. Он хочет тебя видеть.

Синг тяжело вздохнул.

Прекрасно. Похоже, ужин откладывается.

Глава 29

— Потерял двадцать бутылок?!

Злобный крик раздавался из конторки над цехом. Рабочие не обращали на это внимания — лишь продолжали возиться с котлами, бочками и бутылками.

Синг вопросительно оглянулся на проводника.

— Это нормально, — добродушно проговорил тот, улыбаясь милейшей улыбкой. — Он часто кричит. Мы уже привыкли, честное…

— Чего?! — крик достиг, казалось, невозможной громкости, и Синг сморщился.

— Похоже, — он указал в сторону крика, — господин Робратон…

Стекло конторки взорвалось брызгами, и наружу вылетел стул. С грохотом и стуком, он упал между больших дубовых бочек, а следом со звоном посыпались и осколки стекла.

Рабочие отреагировали на это никак — продолжали деловито работать, будто ничего и не произошло.

— …Не очень сдержан, — закончил свою мысль Синг, задумчиво глядя на стул. Приличный стул, надо заметить. Даже кресло.

— У него не лучшие дни, — проводник улыбнулся ещё раз — чуть виновато. — Будьте любезны — не выводите его из себя.

— Похоже, вы предлагаете мне молчать, не дышать, не двигаться и, возможно, вовсе уйти, — хмыкнул Синг, тем не менее, продолжая подниматься по лестнице.

— Нет-нет! Просто… Не ведите себя вызывающе. Господин Робартон сейчас очень занят проблемами города, а потому чрезвычайно раздражителен. Он не привык к такому уровню занятости и ответственности.

— Какая жалость, — безразлично буркнул Синг.

Его не волновали проблемы этого Робартона. И сам Робартон не особо волновал. Зол он или нет, Сингу нужно с ним поговорить. И он готов потерпеть даже пару минут крика ради того, чтобы выбить немного помощи своим пациентам. Это ведь того стоит?

Он бросил задумчивый взгляд на стул, который бесхозно лежал посреди осколков прямо на полу.

Да. Всё равно стоит. Разве что только его не забьют стулом насмерть. Тогда это будет печальная потеря для мировой медицины. И его пациентов.

В общем, невелика потеря.

— Пошёл вон! — дверь конторки распахнулась, и оттуда вывалился испуганный мужчина.

Не побитый — лишь испуганный, отметил Синг, пропуская его вниз по лестнице.

— Прощу прощения, господин Робартон, — часто заговорил мужчина, уже удаляясь. — Это последний…

— Вон, я сказал! — Робартон вышел в дверь конторки, часто дыша и гневно глядя вслед рабочему. — Потерял! Двадцать бутылок! — он зло сплюнул прямо на пол, не особо заботясь о приличиях.

Впрочем, он и не выглядел как кто-то, заботящийся о приличиях. Будучи человеком будто бы важным, одет как простой рабочий собственного цеха — нелепые клетчатые штаны на подтяжках, вольготно распахнутая рабочая рубаха, высокие сапоги. Разве что на шее поблескивает чёрный амулет.

И только лицо выдаёт совсем не рабочего. Живые, алчные голубые глаза, плотно сжатые тонкие губы. И шрам, который слегка прикрыт переходящими в бакенбарды усами.

— И кого ты ко мне притащил, Вольфре? — недовольно спросил Робартон, нервно приглаживая длинные тёмно-рыжие волосы назад.

— Это тот самый лекарь из-за стены, господин Робартон, — вежливо ответил проводник.

Робартон хмыкнул и уставился на Синга.

Сингу это хмыканье совсем не понравилось, как и оценивающий взгляд. А потому он хмыкнул в ответ и тоже уставился на Робартона.

— Он что, хмыкнул? — Робартон опасно сощурился и сделал попытку заглянуть Сингу за спину. — Вольфре, он что, хмыкнул?!

— Так точно, господин Робартон, он хмыкнул, — услужливо подтвердил проводник.

Сингу полагалось испугаться, он это знал. Нужно было показать Робартону уважительный испуг, отступить и задобрить его.

Но после прибытия в город коллегист понял, что безумно устал уговаривать людей. Разыгрывать уважение, страх, источать красивые слова — и всё зачем?

Теперь для него были важны только пациенты.

— Хм, — громко и картинно хмыкнул он, сложив руки на груди. — Хм, хм, хм. Хмыкнуть ещё раз? Что ж. Хм. Хм.

Робартон ошарашенно распахнул глаза, а из-за спины Синга раздалось испуганное «ох» проводника.

Что-то внутри Синголо завопило, умоляя немедленно попросить прощения, виновато улыбнуться и удалиться.