Книга третья
Мы похожи до невозможности,
Как две полные противоположности.
Эль Клыгин. Отрубился в час, а проснулся в три, Полнолуние выжгло тебя изнутри, На углу у аптеки горят фонари И ты едешь — Ты хотел бы напиться хоть чем-нибудь всласть, Ты пытаешься, но не можешь упасть, И кто-то внутри говорит — это счастье, Или ты бредишь, Вкус крови лишил тебя слова, И к бровям подходит вода — Где-то именно здесь Пал пламенный вестник И сегодня еще раз все та же среда — Да хранит тебя Изида! Ты подходишь к кому-то сказать «Привет», И вдруг понимаешь, что нет ничего конкретного И прохожие смотрят тебе вослед С издевкой; На улице летом метет метель, И ветер срывает двери с петель, И прибежище, там, где была постель, теперь — Яма с веревкой; Так взлетев вопреки всех правил, Разорвав крылом провода, Ты оказываешься опять Там, где всем нужно спать, Где каждый день, как всегда — Да хранит тебя Изида! Все говорят и все не про то Эта комната сделана из картона И ты смотришь вокруг — неужели никто Не слышит? И вдруг ракурс меняется. Ты за стеклом, А друзья — в купе уходящего поезда — Уезжают, даже не зная о том, Что ты вышел. И оставшись один на перроне, Выпав из дельты гнезда, Теперь ты готов К духовной жизни, Но она тебе не нужна — Да хранит тебя Изида! И ты слышал, что где-то за часом пик, В тишине алтаря или в списках книг, Есть неизвестный тебе язык, На котором Сказано все, что ты хочешь знать, В чем ты боялся даже признаться И отчего все святые глядят на тебя С укором. Перестань делать вид, что не можешь понять их Ты один на пути навсегда — Улыбнись, растворись В шорохе листьев, В шепоте летнего льда — Да хранит тебя Изида! Борис Гребенщиков.«Дьявол» во плоти
Будильник прозвенел в 6:45 утра. Он открыл глаза. Машинально протянул руку, отключил будильник. Глубокий вдох, выдох — и он поднялся на ноги одним рефлекторным движением.
В его трехкомнатной квартире улучшенной планировки вся мебель была расставлена, что называется, «оптимально». За двадцать с лишним лет он ни разу не совершил перестановку. Даже новый книжный шкаф точно вписался на место старого — миллиметр в миллиметр.
Он быстро заправил постель, идеально ровно — ни складочки на одеяле. Затем направился в ванную. Каждое утро он повторял этот маршрут, доведенный до автоматизма за многие годы. Этот путь он мог бы проделать даже с закрытыми глазами…
В ванной комнате та же строгость и точность. Бритва, помазок, крем для бритья, мыло, шампунь, расческа — все расставлено на полочке в идеальном порядке.
Если бы Шурик со Смертью увидели эту ванную комнату, они бы удивились, потому что их утро иногда начиналось с таких сцен:
— Шурик, где у тебя шампунь?
— Понятия не имею, посмотри на кухне, в нижнем шкафу.
— В нижнем шкафу у тебя водка.
— Значит, в верхнем.
— Тут стаканы и чашки… а, вот нашел, за чистыми тарелками…
Здесь все было иначе. В доме Семена Герасимова был воплощен принцип «каждая вещь предназначена для определенного места, и каждое место предназначено для определенной вещи».
Он долго брился — как всегда. Ему в принципе не хотелось отпускать бороду и длинные волосы. Он считал рациональным ходить со стандартной короткой стрижкой, не выделяясь из толпы, поэтому он каждый месяц приходил в парикмахерскую, где заказывал одну и ту же стрижку.
Десять секунд он потратил на разглядывание себя в зеркале. Ничего примечательного. Тяжелая нижняя челюсть. Глаза даже не серые, а какие-то белесые. Волосы совершенно бесцветные. В нем вообще не было цвета. Даже под лучами южного Солнца дядя Сэм не мог загореть. Всю жизнь он был и оставался каким-то обесцвеченным.
Быстро приняв утренний душ (ни одного лишнего движения, никаких попыток насвистывать любимую песенку, подергиваясь под струями горячей воды), он набросил халат и направился на кухню.
Что обычно у людей на кухне? Скажем, открытая пачка печенья на столе. Кружка с недопитым вчера чаем на подоконнике. В общем, чашки-ложки-крошки…
Кухня Семена Герасимова не имела ничего общего с кухнями нормальных людей. Идеальная чистота. Все вылизано до блеска — как будто этой кухней никто никогда не пользовался.
Он открыл стенной шкафчик и достал среднего размера тефлоновую сковородку. Разжег огонь, налил немного масла.
В холодильнике… это страшно представить: никаких недоеденных шоколадок, наваленных между молочными пакетами, никаких примерзших намертво к морозилке полупустых пачек пельменей. Продукты в холодильнике дяди Сэма напоминали королевских гвардейцев на параде — все стояло ровными рядами, любой профессионал позавидовал бы тому, как грамотно все рассортировано по полкам.
Пару яиц он аккуратно переложил на блюдечко, затем достал зелень петрушки и укропа, промыл в проточной воде, нашинковал на специальной дощечке для зелени. Разбив яйца, зажарил глазунью и посыпал ароматной зеленью.
Достав нарезанный хлеб (дядя Сэм всегда покупал хлеб нарезанным, чтобы не тратить время на возню с ножом и крошками), бросил два ломтика в тостер. Вынул из холодильника большой батон колбасы, отрезал шесть кусков. Симметрично разложил их по тарелке.
Хлеб поджарился, кофе сварился. Он машинально бросил взгляд на часы, висевшие на стене. Минута в минуту. Ровно десять минут на завтрак. Две минуты на то, чтобы помыть посуду, расставить все по местам, тщательно вытереть стол…
Вернувшись в спальню, он снял халат, аккуратно повесил его в шкаф, после чего надел серо-зеленую майку, брюки болотного цвета и коричневатый жилет. Включил старый мобильник — без цветного дисплея, без WAP и GPRS. Сунув мобильник в правый нагрудный карман, он зашел в кабинет, достал из ящика стола папку с бумагами, полистал их, затем достал вторую папку, погрузил обе папки в серую сумку, перебросил сумку через плечо и направился к двери.