Взять ту же Тосю. Пробовал пригласить ее на «Риголетто». Сначала она ломалась, дескать, не знает, сможет ли, и так далее. Потом вроде согласилась. А в самый вечер, как идти, позвонила, что не может… Я уж не знал, как быть с билетом, когда она снова позвонила, что идет. А со второго действия смылась. И хорошо, что смылась, а то духами от нее так несло, что я уж и музыку слушать не мог, в носу защипало.

В общем, после долгих обсуждений и споров мы все поклялись активнее танцевать, и, конечно, только с девочками.

Потом Нина Харитоновна рассказала, каково должно быть оформление сцены: по сторонам — гирлянды из флажков, а наверху — фигура школьника высотой в два метра. Такой фанеры у нас не было, и я предложил оформление попроще, без школьника. Но Нина Харитоновна стояла на своем. Дался ей этот «школьник»!

Где взять двухметровую фанеру, я не знал.

— Подумаешь, стащишь где-нибудь. Мало ли стройучастков разных, — сказал Вадька. Он ухмылялся от уха до уха. — Могу порекомендовать: строительство в Купавне. Сел на электричку, через час там. Что стоит?

— Вот и поедем вместе, — поддел я его. — Я воровать буду, а ты на стреме стоять.

Знал я, конечно, что Вадька никуда не поедет. Дорожит временем, готовится поступать в машиностроительный. Говорит, на курсы какие-то записался, три раза в неделю ходит.

— Мне зачем? — процедил, не оборачиваясь, Вадька. — Характеристику зарабатывать, что ли? Мне и так хорошая обеспечена.

Ух, так бы и врезал ему! Да нельзя: характеристика.

Все же совет Вадькин я учел. На другой день съездил в Купавну, спер на строительстве подходящую фанеру. До Москвы доехал с ней на электричке, а дальше пришлось пешком тащить. В троллейбус не пустили. Куда с такой фанерищей.

Вспотел, топая от Курского вокзала через всю Москву, Дома еле отдышался.

Поел, взялся за уроки. Развернул дневник. Батюшки! За контрольную по математике — тройка. Математика — это же один из главных предметов для меня. Проходной балл, как говорит мама. Скоро конец четверти, что делать, как исправить отметку? Я задумался.

До сих пор отношения с Юным Математиком у меня были самые лучшие. Предметом я интересовался, а это главное. Аделаида Ивановна не терпит лени, равнодушия.

Сдается мне, что человека, который не интересуется математикой, Аделаида Ивановна каким-то неполноценным считает.

И вот поди же — тройка. Это у меня-то! Ясное дело, замотался в последнее время, на уроках не вникал, дома все кое-как, лишь бы успеть…

Огорчаться было некогда, я быстро доделал алгебру, пробежал глазами физику, химию, литературу, биологию и занялся оформлением.

Нарисовал во всю фанеру школьника, отошел, полюбовался издали.

Люблю я это дело! Собственно, и в архитектурный-то стремлюсь из-за того, что связана архитектура с искусством, с декорациями… На художника учиться поздно, с детства надо было. Мне кажется, что в архитектуре соединяются техника с искусством. Как раз то, что мне надо. Растрелли, Воронихин!.. От одних имен этих у меня мурашки по коже бегут. Архитектура мне кажется таким особым, прекрасным миром, куда пускают только избранных. Вот бы и мне!..

Я принялся усердно раскрашивать фигуру школьника, а уж выпиливание и окончательную отделку пришлось оставить на воскресенье.

На следующий день Вадька схватил двойку по химии. Вадька вообще учится хорошо только по профилирующим предметам, то есть по тем, которые нужны ему для поступления в вуз.

А нужны ему математика да физика, ну и, конечно, русский с литературой… Сил даром не тратит. От физкультуры освобожден, а значит, и от всяких походов да экскурсий. Есть у него справка от врачей, что перегрузка вредна для Вадькиного организма, что-то не в порядке у него, сосуды, что ли. Впрочем… он ростом только не вышел, а вообще ничего, крепенький… не верится в общем в сосуды эти.

Двойке Вадькиной я порадовался. Не все же мне одному страдать.

— Поздравляю с днем ангела, — говорю, — и желаю дальнейших успехов.

— Пропадаешь с этими курсами, задают по самую макушку! — бормочет Вадим. — А ты иди знаешь куда… Характеристику свою зарабатывай…

Фигура школьника была совсем готова, осталось только выпилить. Я приготовился было заняться этим, но мама послала в гастроном за макаронами.

На улице падал снежок, было так чисто, бело. Меня обогнал дядька с раздутой авоськой. Из авоськи торчал рыбий хвост.

— Безобразие! — проворчал дядька. — Оставят и уйдут.

Тут я заметил, что у дверей гастронома привязан большой рыжий терьер. Пес покосился на дядьку и виновато отвернулся. Такой славный пес, морда почти прямоугольная, шерсть волнистая. Сидит смирно, ждет.

Нельзя не полюбоваться таким псом, и я остановился у витрины. Каждый, кто проходил мимо, обязательно отпускал какое-нибудь замечание.

— Привязали на самом ходу! Укусит, так будут знать!

— Развели собак кому делать нечего!

Псу, видать, было неловко. И ногами-то он перебирал, и к самой стенке подвинулся. Поджался весь, чтобы поменьше быть, понезаметнее… А какая-то тетка еще и пожалела пса:

— Бедненький. Сидит, бедняжка.

Терьер покосился на нее и совсем к стенке отвернулся.

А почему, собственно, пес «бедненький»? Наоборот, сытый псина, ухоженный. Вон как шкура блестит, мытая да расчесанная. Ничего себе бедненький!

Я прошел мимо, делая вид, что вовсе не гляжу на пса. Тут и хозяйка вышла, отвязала собаку. Надо было видеть, как терьер заспешил от магазина! Даже не обернулся ни разу…

В дверях я неожиданно столкнулся с Тосей. Она была в голубой короткой шубке и пушистой шапочке.

— Знаешь, у Борисова ничего не получается, — сказала Тося.

— Что не получается?

— Хлестаков. Мы сегодня с ним порепетировали немного. Прямо бегемот какой-то, а не Хлестаков. Решили роль передать тебе.

— Так я же Ляпкин-Тяпкин!

— Ну и что же! А в другой картине, где нет Ляпкина-Тяпкина, ты сыграешь Хлестакова. Знаешь, сцена вранья! У тебя получится!

Я подозрительно покосился на нее, да нет, Тося говорила по-честному, без подвоха.

— Ну что же. Я готов. Начну зубрить!

— Репетиция завтра! Не забудь! — Тося помахала рукой в пушистой варежке и ушла.

Домой я шел нарочно длинным путем, по тихому снежному переулку. Это чтобы петь без помех. Люблю петь, когда меня никто не слышит.

Оглянулся: никого нет. Набрал воздуху и заорал во все горло: «О дайте, дайте мне свободу! Я свой позор-р-р… сумею искупить!» Получилось мощно.

А что, если у меня вдруг появится оперный голос?! Вот здорово! Стать бы оперным певцом! И я размечтался: театр кипит, все наши ребята в партере.

— Сидоров, сядь на место, успокойся, не вертись, — волнуется Нина Харитоновна.

Нарядные девчонки шепчутся, программки листают. Дирижер взмахнул рукой, и… В общем, я выхожу на сцену. Поступь важная, борода, кольчуга. Конечно, с мечом в руке.

— Ни сна-а, ни отдыха измученной душе…

Тут кто-то хлопнул меня по плечу.

— Ты чего распелся? Вся лестница гудит!

Оказывается, я уже в нашем подъезде. А на площадке около своей двери стоит Игорь Савельев, наш сосед. Вернее, сын соседский, он из армии в отпуск приехал. Стоит и усмехается.

Каким-то другим стал Игорь. Не пойму, в чем тут дело, а все-таки Игоря не узнать… Еще в прошлом году вместе в кино бегали. Ни силой не отличался особенной, ни ростом. На три года старше меня, а разницы большой между нами как-то не чувствовалось. Бывало, вместе обсуждали, куда лучше поступить, книгами обменивались.

Игорь полез в карман за ключом, дверь отпирает, все делает с какой-то особенной, мужской ухваткой. Сразу видно — хозяин.

— Ну, как дела в школе?

Спрашивает, конечно, просто так, для проформы, потому что он-то отлично знает, какие такие дела в школе, сам в ней учился.

А вот мне ничего не известно об армии и страшно хочется с ним поговорить. Только как подступиться, не знаю. На Игоре шинель, нашивки какие-то, ремни… Что-то незнакомое и в лице, и в повадке.