После этого к тебе станет приходить еще больше людей. И ты будешь говорить с ними. Самые простые твои слова произведут не меньшее впечатление, как если бы говорил Шива или Будда. Поверь мне, Джон… — Я смолкла, вся ликуя и светясь сердцем. Но, спустя мгновение, я почувствовала, что Джон внутренне отвернулся и закрылся и что слова мои уже давно отброшены назад, с равной им силой.

Тревожным трепетом было охвачено пламя свечи. Мои нервы напряглись… Еще не успела я почувствовать всю силу удара, как раздалось резкое и холодное:

— Нет.

Джон, глубоко вздохнув, поднес ладони к пляшущему огоньку и сказал:

— Мне надо было остановить тебя, Джен… Послушай… Без сомнения, сделав несколько верных ходов, я мог бы изменить всю свою жизнь и даже обладать властью. Но эта цель мне отвратительна. Она помешает жить. У меня нет честолюбия. Ты спросишь, что же мне заменяет его? Улыбка. Я страстно привязан к горам, пустыням, морям, цветам, к животным, птицам, путешествиям… Еще больше я привязан к своим причудам… Я не могу долго сидеть на одном месте. Я двигаюсь с быстротой ветра, но люблю также бродить по живописным тропинкам. О, Джен, я люблю все!

Мне ли играть в игру с человечеством? Мне не нравится такая игра… Но укажи мне узор моего мира, и я изъясню тебе весь его сложный орнамент. Скажу: смотри, Джен, вот там тень, ее отбрасывают угол стола, кресло и складки портьеры, абрис условного существа, но с особым выражением. Уже завтра, когда тень будет забыта, одна мысль, равная ей и ею рожденная, начнет жить бессмертно, отразив для несосчитанно малой части будущего некую свою силу… явленную теперь.

Он отвел ладонь от свечи, встал и подошел к окну.

— Джен, смотри, розы, что разделяют нас сейчас, те розы, что я прислал тебе, начинают распускать лепестки… Знаешь почему?.. Скоро наступит рассвет. Им это известно. Перед тем как я поеду в горы, скажу тебе, каких я ожидал от тебя слов… Джен…

Он распахнул шире окно, смотря, как блекнет темная предрассветная синева, а звезды, дрожа, готовятся скатиться за горизонт.

— Клянусь, — сказал Джон, — я чувствую только печаль… Я мог бы полюбить тебя… Джен…

— О! — произнесла я с выражением столь необъяснимым, но точным, что он побледнел и быстро повернулся ко мне. Он взял меня за руки и принудил встать.

— Смотри же, — сказал Джон, схватив меня за талию. Мое сердце упало, стены двинулись, все повернулось куда-то… Быстро, скользнув мимо меня, отрезал комнату массивный контур окна. — Смотри! — повторил Джон, крепко прижимая меня к себе, оцепеневшую и испуганную. — От этого ты уходишь!

В этот миг я увидела и почувствовала (так показалось мне), что мы были среди пышных деревьев, среди вершин сада, которые вдруг понеслись вниз.

Светало, удивление и холод заставили меня упереться руками в грудь Джона. Я едва не упала, со странным удовольствием ожидая своей близкой и быстрой смерти.

Но Джон удержал меня.

— Глупая! — сурово сказал он. — Ты могла бы рассматривать землю, как божье чудо, но вместо того хочешь быть просто женщиной…

Он снова горячо и трепетно поцеловал меня.

Настал рассвет… Зажег цветы на окне, позолотил щели занавесей из бамбука, рассек сумрачную тишину первым лучом утреннего огня.

Плача от бессилия и восторга, я открыла лежащую передо мной книгу стихов и прочла:

Когда мне страшно, что в едином миге Сгорит вся жизнь и прахом отойду И книги не наполнятся, как риги Богатой жатвой, собранной в страду; Когда я в звездных дебрях мирозданья Пытаю письмена пространств иных И чувствую, что отлетит дыханье, А я не удержу и тени их; Когда я вижу, баловень минутный, Что, может быть, до смерти не смогу Насытиться любовью безрассудной, — Тогда один — стою на берегу Большого мира, от всего отринут, Пока и слава, и любовь не сгинут.

Глава 28

Утренний ветер, полный необыкновенного запаха леса, обволакивал мое тело. Мы вышли к реке.

Джон сидел на огромном камне, я стояла у воды. Некоторое время мы молчали.

Джон посмотрел вокруг, лег, положил руки под голову и принялся глядеть вверх. Ясное доброе небо дразнило своей недоступностью…

— Джен, я люблю тебя, — вдруг прошептал он. — Мне хочется поцеловать тебя… Слышишь ли ты меня?

Я подошла к нему и, растроганно улыбнувшись, коснулась губами его лица.

Вдруг слабый шум послышался в стороне. Джон привстал, обернулся, прислушиваясь.

Птицы смолкли, тишина как бы колебалась в раздумье, это было мое собственное смятение. Посмотрев на реку, я увидела лодку, на мгновение мне показалось, что я вижу в лодке мистера Рочестера. «Почему он здесь? — пронеслось у меня в голове, — может быть, следит все это время за мной?»

Я хотела подойти ближе, но лодка тотчас скрылась из виду.

— Джон! Смотри! — воскликнула я, снова увидев выскользнувший из-за горного склона силуэт человека в лодке. — Это мистер Рочестер!

— Эдвард! — закричала я.

— Эдвард! — крикнул Джон. — Куда вы?! Разве вы не слышите нас?!

Мистер Рочестер не поднял головы и продолжал плыть. Он двигался, казалось, теперь быстрее, чем минуту назад. «Сейчас камень опять скроет его», — подумала я.

— Эдвард! Что ты собираешься делать?! — закричала я.

Плывущий мистер Рочестер поднял голову, посмотрел в лицо Джону, как будто, кроме него, на берегу никого не было.

— Джон, ты здесь и останешься! — крикнул он. — Вспомнишь мои слова!

Мое сердце вздрогнуло. Воспоминания, против воли, бросили меня назад, в те годы, когда я только познакомилась с мистером Рочестером. Множество мелочей, ничтожных, бессмысленных или отрывочных, блеснуло у меня в памяти.

Я вдруг отчетливо вспомнила вечер, когда мистер Рочестер пригласил меня к себе. Тогда я работала гувернанткой в его доме.

— Нравится вам мой голос? — спросил он.

— Очень…

— Вы должны мне аккомпанировать…

Тогда я впервые услышала его песню. Песню, которую пело его сердце. До сих пор я помню слова этого чувствительного романса. Мистер Рочестер пел своим бархатным голосом:

Любовь, какую ни один, Быть может, человек Из сердца пламенных глубин Не исторгал вовек, — Промчалась бурною волной И кровь мою зажгла, И жизни солнечный прибой Мне в душу пролила. Ее приход надеждой был, И горем был уход. Чуть запоздает — свет не мил, И в бедном сердце — лед. Душою жадной и слепой Я рвался к небесам — Любимым быть любовью той, Какой любил я сам. Но, наши жизни разделив, Пустыня пролегла — Как бурный штормовой прилив, Безжалостна и зла. Она коварна, как тропа В глуши, в разбойный час, Закон и Злоба, Власть, Толпа Разъединяли нас. Сквозь тьму преград, сквозь мрак обид, Зловещих снов, скорбей, Сквозь все, что мучит и грозит, Я устремлялся к ней. И радуга, легка, светла, Дождя и света дочь, Как в полусне, меня вела, Пресветлая, сквозь ночь. На облаках смятенной тьмы, Торжественный рассвет, И нет тревог, хоть бьемся мы В кольце нещадных бед. Тревоги нет. О, светлый миг! Все, что я смел с пути, Примчись на крыльях вихревых И мщенье возвести. Поставь, Закон, свой эшафот, Низвергни, Злоба, в прах! О власть, где твой жестокий гнет? Мне уж неведом страх. Мне руку милая дала В залог священных уз, Две жизни клятвою сплела — И нерушим союз. Она клялась мне быть женой. И поцелуй пресек Ей путь иной: она со мной На жизнь, на смерть — навек. О наконец вслед за мечтой Взлетел я к небесам: Блажен: любим любовью той, Какой люблю я сам!