Сколько продолжалась красочная феерия, не знаю. Не сразу, но постепенно, в мелькающих огнях наметился определенный порядок. Мы смотрели, а внутри кубов постепенно формировались отдельные образы. Вначале еле заметные, словно карандашные наброски на цветном картоне, картины внутри обретали наполненность, становились объемными, а остальной фон напротив, бледнел, пока не стал полупрозрачным. У меня голова пошла кругом, когда вдруг вспомнила, на что именно походили эти кубы. На голографические экраны в кинотеатре.

   Эллорн, неотрывно глядящий на ожившие квадраты посреди бархатной ночи, отчетливо думал: "зеркала мира". На мгновение мы оторвались от них и посмотрели друг другу в глаза.

   Меж тем кубы показывали нам изумительные картины. В одних я с удивлением увидела собственный город, собственный дом, то и дело возникали лица знакомых мне людей. В других отражались совершенно незнакомые мне места. Я увидела странный лес, с неимоверно высокими деревьями. Малиновое солнце сказочно отражалось в изумрудном водопаде, а на берегу кружком сидели около двух десятков эйльфлёр, и видимо, их пикник был в самом разгаре: их лица были веселы, они то и дело белозубо смеялись и махали руками. Пробежали стайкой дети, и скрылись в золотой высокой траве. Женщина в синем платье что-то крикнула им вслед: слов не слышно, но ясно угадывался наказ не убегать далеко.

   Эллорн прерывисто вздохнул. Я обернулась. Куб, что привлек его внимание, показывал совсем другие картины, и я почувствовала, как невольно краснею. Там проходили короткими кадрами моменты моей жизни. Ничего особенного, всего лишь краткие штрихи никчемного существования.

   Зажмурилась, и еще закрыла лицо руками. Да, оказывается больно не только что-то терять, иногда обретать потерянное неизмеримо больнее. Сейчас, когда я вдруг осознала, что память вернулась полностью, мне очень захотелось совсем никогда ничего не вспоминать. Мучительный стыд, заставивший отвернуться, причинял физическую боль.

   Эллорн наклонился, силой убирая мои руки, и поцеловал меня: долго и крепко.

   - Никогда и ничто! - вслух, внятно и отчетливо возразил он моим сомнениям, - Никогда и ничто, запомни, не в силах погасить мою любовь к тебе. Не знаю, будет ли у меня еще возможность напомнить тебе это, но ты не должна бояться!.. Ни меня, ни того, что я могу узнать. Ни того, что ты, возможно, узнаешь обо мне. Особенно последнего, ибо мой путь к тебе был... довольно сложным.

   Каким бы он ни был, он привел тебя ко мне. Я благословляю каждую его минуту. А вот мой... лучше бы тебе не знать всех его подробностей!

   Он помолчал, вслушиваясь в мысли, и попросил: "доверяй мне, прошу! Доверяй как раньше".

   "Я навсегда с тобой. - пообещала твердо, открываясь навстречу его взгляду. - Что бы ни случилось, как бы все не обернулось. Не сомневайся во мне".

   Рука об руку мы стояли перед самым большим кубом, и смотрели, смотрели... впитывали себя самих и друг друга. Вспоминали и узнавали. Эллорн не задал ни единого вопроса, я тоже не испытывала желания спрашивать. То, что показывал куб, было ясно и без долгих объяснений. Я заново узнавала Эллорна, узнавала о нем и о тех, кто был когда-либо ему близок. Множество неизвестных, ранее никогда не встречаемых мною лиц проплыли мимо, мне становилась более понятна его обычная сдержанность. Потеряв столько друзей и родных, поневоле станешь оберегать душу от боли. Заодно я узнавала себя.

   Память возвращалась отрезками. Мигнула картинка, показывающая безлюдный вечерний перрон последней электрички, и пыльную тропинку, уходящую в чахлые кусты - и я вспомнила целый кусок жизни, включавший в себя долгую дорогу, странного егеря, одинокий хутор на берегу безымянной речки, и собственное ироничное согласие. А потом, мгновением позже, в кубе отразились грубые морщинистые руки, небрежно притронувшиеся к замысловатым бусам на моей шее, и под пальцами с обломанными ногтями они вдруг стали зелеными прозрачными каплями - я тут же невольно прижала ладонь к тому месту, где долгое время шею охватывало изумрудное ожерелье. Следом я увидела невысокую худенькую девушку, растерянно оглядывающуюся в сумерках. С трудом узнала в ней себя, топчущуюся у пыльной гранитной стены с удивленным и испуганным выражением лица. Одной рукой я ощупывала эту стену, а другой судорожно дергала край длинной нелепой рубашки, словно удивляясь, что он вообще есть. И тут же пришло еще одно яркое, более ранее воспоминание: тот самый старый егерь осторожно и небрежно - одновременно, огладил меня руками с головы до ног, приговаривая "не помню я уже, как там быть должно, ну хоть на человека будешь похожа!". Под его руками моя одежда, украшения и даже обувь вдруг изменились совершенно, превратились в нечто странное и неудобное. Но я не спорила, я была потрясена и порядком напугана, не верила в происходящее; как оглушенный котенок безропотно выполнила все его распоряжения. Когда впереди засиял свет, старик толкнул меня в спину: "иди!" - и я послушно шагнула, еще не успев до конца осмыслить - куда.

   Затрудняюсь сказать, насколько понятными картины моего прошлого были для Эллорна. Видимо, достаточно, если дотошный эльф ни разу не переспросил меня ни о чем. Он смотрел вместе со мной в куб, и одновременно - в мою память. Слияние разумов распахнуло нас обоих, открывая для меня его сокровенные тайны, такие же глубокие, как те, что он видел во мне. Я вначале дернулась закрыться, не смущать его любопытством, но поняла: принц сам желает тесного контакта, и расслабилась. Эллорн присутствовал в моем разуме тихо и аккуратно, ничуть не мешая мне.

   "Его" куб, меж тем, продолжал рисовать лица эйльфлёр, так много, что я совсем запуталась, мне казалось, что знаю всех - но в ближайшем рассмотрении оказывалось, что совсем не узнаю никого. Эллорн закусил губы, увидев, с каким интересом я разглядываю женские лики, но я не поддалась его молчаливой просьбе, и он, нехотя, заметно против воли, начал называть имена.

   - Принцеса Лирриль, мать Халира и Эрриль. Принцесса Ниаль, мать Каррадина. Принцесса Веннен, мать Мейлина. Принцесса Вестель, мать Меллдора. Альвиниэль, мать Курунира и Лайнира. Лассаль, мать Нимвера. Халлес, мать Мерендила. Нальвен, мать Сальдана. Эниль, мать Феррела и Элинеля...

   Я зажмурилась, я чувствовала, что переполнилась узнаванием как налитый по края кувшин, еще капля - и содержимое прольется наружу, не вместившись в мозгу. В ту же минуту Эллорн решительно отвернулся от мерцающих окон в прошлое, и, запрокинув мне голову, стал целовать, жадно, горячо. А потом дернул шнуровку, обрывая завязки нашей одежды. Я буквально задыхалась в тесных объятиях.

   Идеально черный свод, украшенный искрами мелких бриллиантов, словно стал ниже. Величественно и понимающе невозможно близкие звезды смотрели на нас, случайно застрявших между "вчера" и "завтра".

   *

   Седло под Охотником дернулось, он очнулся в удивлении - все-таки заснул?.. Круговорот событий последних дней, захлестнувший его, совсем не оставил времени на отдых. Прошлой ночью так и не удалось выспаться нормально. Ренди произнес только одно имя, и Росни без споров вскочил в седло: Рэм.

   Рэм ждал его там, на южной границе. Возможно, на той самой заставе, с которой ночью был подан сигнал. Ренди мало что знал о причинах возвращения Охотника Рэма в Зачаровень, и вообще о причинах, побудивших его искать Росни, он сам получил весточку от него с почтовым голубем в порту на Южном побережье. В записке говорилось мало: Охотник Рэм просит как можно скорее найти Охотника Росни, и назначает встречу на южной границе Зачаровня ко второму летнему новолунию. Ренди настолько привык доверять другу, что даже не попытался доискиваться подробностей, он поспешил в Зачаровень, нашел Росни, и передал ему приглашение. Причины переполоха на южной границе для него были также неведомы, как и для остальных, сейчас скакавших бок обок с Охотниками.