- Еще! Еще!

Совершенно выбившиеся из сил, мы взобрались на полок. В изнеможении прислонились друг к дружке.

- Терпимо? - спросил Николай.

Я лишь кивнул, на большее я уже не был способен. Николай плеснул еще ковшик воды на раскаленные камни печи. Я взмолился:

- Хватит!

Николай заговорил мне в ухо:

- Сохатого разглядели? Сбежал от своего барина. Предварительно поджег его усадьбу. Пойман, наказан - видали? Здесь каждое лето убегает из острога.

Атаман, бесстрашный и великодушный. Знает заговор от ружья и ничего не боится.

- А второй? - спросил я.

- Арсентий? Этот лошадник, сослан за конокрадство. Ему тройку лошадей, и никто с ним не сравнится! Можно сказать, здешний Пирке.

Я не удержался:

- Вот бы Пирке удивился такому сравнению…

- Эй, сударь! - спохватился вдруг Николай.- Расселись мы с вами. А ну, подвигайтесь к самому краю. Забыли, зачем пришли.

Я послушно сдвинулся к стене и только заметил:

- Разве можно забыть то, чего не знал?

- Ладно,- примирительно сказал Николай, тоже освобождая середину полка.- Сейчас сами увидите.

Как по заказу, отворилась дверь и кто-то вошел. При слабом свете я разглядел внизу мужчину лет тридцати с небольшим. Он был при черных усах и небольшой аккуратной бородке. Как ни мало оставалось света, нельзя было не заметить особенной, горделивой посадки головы, бровей вразлет и красиво выгнутого носа.

Он произнес:

- Здравствуйте, господа.

Николай встал и поклонился ему. Я тоже встал и тоже поклонился. Когда мы сели, а человек там, внизу, стал покрывать мылом плечи, Николай зашептал мне в ухо:

- Это Якушкин Иван Дмитриевич, декабрист… Великие были люди, восстали против царя, это сразу после наполеоновских войн, ясно? Двадцать лет каторги… Кандалы с него сняли только по случаю бани…

Ополоснувшись, Якушкин залез к нам на полок, сел и откинулся к стене.

- Может, пойдем? - спросил я у Николая. Мне уже становилось тяжело от жары и пара.

- Нет! - шепнул Николай.- Еще немного. Потерпите. Уже вот-вот.

Вскоре дверь открылась опять, впустив еще одного человека. Он только кивнул нам и сразу, отвернувшись, прошел к лавке, так что мы даже не успели ответить на его приветствие, и я вовсе не смог разглядеть его. Позже, когда он с ковшиком в руке направился к котлу, свет на одно мгновение упал на его лицо. Я успел заметить только широкие брови и большие глаза.

- Внимание! - громко шепнул Николай прямо мне в ухо.

Я сначала скорее почувствовал, а потом уже, скосив глаза, увидел, что сидевший рядом с нами Якушкин вздрогнул, напрягся и затем резко отклонился от стены вперед. В следующее мгновение он вскочил и спрыгнул с полка. Николай больно стукнул меня кулаком по колену. Я с изумлением смотрел вниз. Раздался звон упавшего и покатившегося в угол ковшика. Ничего по-прежнему не понимая, я смотрел вниз и видел двух с маху обнявшихся мужчин, один из которых был весь в мыле, а другой - с прилипшим березовым листком на спине меж лопаток.

- Ну, вот! Они встретились! - почти в голос воскликнул Николай. Впрочем, эти люди все равно бы нас не услышали, им сейчас, совершенно очевидно, ни до кого не было дела.- Это Александр Бестужев, тоже двадцать лет каторги, он же потом писатель Марлинский,- продолжал Николай, немного понизив голос.- Вы видите историческую сцену! Они тут, в Иркутске, по дороге в ссылку. Одному через Байкал в Читу, другому в Якутск по Лене. И минуту назад они не думали, что когда-нибудь им доведется еще раз увидеться! - Николай снова примерился ударить меня по колену, но я передвинул ногу.- Ведь каждый не знал, что другой здесь, рядом, понимаете?

Мужчины внизу разомкнули объятия и горячо заговорили, перемежая французские и русские фразы. Николай напряженно вслушивался. Видно было, что он старается не пропустить ни слова. Я не мешал ему.

Прошло, наверное, минут пятнадцать. Двое внизу продолжали говорить. Николай продолжал слушать, теперь я понял по его лицу, что он хочет не только уловить, но и запомнить все. Внезапно Бестужев обернулся и посмотрел в нашу сторону. Николай тотчас потянул меня за руку:

- Мешаем. Пошли! Скорей…

С каким сожалением, с какой неохотой он поднялся! Стараясь быть невидимыми и неслышимыми, мы прошмыгнули мимо, наскоро ополоснулись и вышли, осторожно притворив за собой дверь.

- У Бестужева с собой новая поэма Пушкина, «Цыганы»,- сказал Николай.- Якушкин ее еще не читал. Эх! - вздохнул он.- Послушать бы дальше…

Я с искренним сочувствием сжал его мокрый локоть.

Арсентий и Сохатый подали нам полотенца. Завернувшись в прохладную приятную ткань, мы отдыхали на лавке, опять притулившись друг к другу. Николай извлек из карманов своей одежды старинную записную книжку, нацепил на нос очки и авторучкой, которую захватил еще, наверное, с Лунь», быстро писал, по-видимому спешил зафиксировать услышанное. Я же весь отдался блаженной истоме… Потом я услышал голос Сохатого, он говорил нараспев:

Ему вторил басом Арсентий:

Николай шепнул мне:

- Это и есть заговор против пули, Сохатый учит Арсентия!

С усилием разлепив на миг глаза, я увидел, что они сидят на полу лицом друг к другу, одно страшное лицо против другого… Я закрыл глаза.

Остыв и отдохнув, мы стали собираться. Сохатый и Арсентий помогли нам одеться. Николай еще о чем-то пошептался с ними. Они ловко выставили оконце в задней стене, и Николай, к моему удивлению, полез в это отверстие.

- А почему бы нам не выйти через дверь? - спросил я.

- А вы думаете, сударь, преступников отпустили в баню без охраны? - спросил меня, вместо ответа, Николай.

Я полез за ним…

Выбравшись на улицу, мы поблагодарили Сохатого и Арсентия и простились с ними. Арсентий, перегнувшись ко мне, спросил напоследок вполголоса:

- Что, батюшка, небось увидал меня, варнака,- волосы шишом стали?

И тихим басом расхохотался.

Мы быстро зашагали какими-то дворами, чтобы поскорее удалиться от охраны. Пока мы были в бане, взошла полная Луна и сделалось очень светло.

Минут через десять, когда мы были уже в безопасности, меня вдруг осенило. Я остановился и придержал Николая,

- Послушайте,- сказал я ему, показывая вверх, на Луну,- а ведь на ней никого нет!

Говоря так, я почти не верил собственным словам. Этот факт не укладывался у меня в голове. Хотелось, чтобы кто-то его подтвердил.

- Более того,- ответил Николай, видимо, поняв, что я чувствую.- Никто даже и не был. Так-то, милостивый государь.

Я оказался настолько взволнован своим открытием, что не смог сдвинуться с места.

Николай прибавил:

- Но это не значит, что нашу Луну не замечали. Декабрист Штейнгель писал о ней…

- Как поэт? - уточнил я.- Но это многие…

- Нет, как ученый! - воскликнул Николай.- И со знанием дела.

Тогда я попытался успокоить себя, сделав это следующим образом:

- Да, да… Декабристы, потом ваша революция, потом ваш спутник…

- Ага, совсем скоро,- не отказал себе в возможности съязвить Николай.- Завтра. С утра.

- Ну зачем вы так!..- взмолился я. И, кажется, в первый раз у меня вырвалось: - Сударь!..

Я определенно свыкался с девятнадцатым веком.

- Пойдемте, нас жены ждут,- окончательно отрезвил меня Николай.- Нам еще сейчас достанется.

Мы зашагали дальше.

Не знаю, о чем думал по дороге Николай, а у меня так и стояли перед глазами лица Арсентия и Сохатого.

- Послушайте,- спросил я,- а что, Сохатый и в самом деле может заговаривать ружья? И пули действительно в него не попадут?

- Гм,- только и ответил Николай.

- А конкретнее? - стал я допытываться.