После майского пожара Апраксина Двора в Петербурге столь же загадочно распространился огонь по приволжским городам. Продолжались поиски поджигателей среди критически настроенных по отношению к власти групп населения. Было запрещено издание популярного оппозиционного журнала «Современник», а 12 июня арестован и помещен в камеру Петропавловской крепости его главный редактор — известный публицист Николай Чернышевский. Он обвинен в авторстве сеющих смуту прокламаций, широко распространявшихся тогда в Петербурге.

Для расследования причин пожаров в Поволжье в Симбирск отправилась комиссия во главе с сенатором Ждановым. На обратном пути в столицу он внезапно скончался, а его портфель с результатами расследования бесследно исчез. Распространялись слухи, что пожары организованы с провокационными целями самими властями, озабоченными недовольством народа половинчатостью объявленных реформ. Все говорило о том, что после кратковременного пробуждения надежд на коренные преобразования в России поднялась волна реакции. Петр Кропоткин надеялся, что до далекой Сибири эта волна не сразу докатится и там ему удастся что-то сделать. Это было важнейшим побуждением к отъезду в край, где когда-то губернаторствовал его дед по матери Николай Сулима, куда более тридцати лет тому назад Николай I отправил на бессрочную каторгу декабристов и откуда всего годом ранее сбежал легендарный Михаил Бакунин. Все это, конечно, отражалось в сознании покидающего Петербург Кропоткина. Но на вопрос великого князя Михаила он ответил кратко: «Путешествовать хочется». И в этом не слукавил.

Была у него встреча и с самим императором, чьим беззаветно преданным пажом он был совсем недавно. В начале января он заслужил похвалу во время парада-смотра, проводившегося в комнатах дворца, когда Александр II почему-то двигался вдоль строя с необычайной стремительностью, будто убегая от опасности. Оглянувшись, он встретился взглядом с не отставшим от него, запыхавшимся пажом и произнес: «Ты здесь? Молодец!» Тогда, как вспоминал Кропоткин, он готов был в соответствии с уставом, не задумываясь, отдать жизнь за царя. Впоследствии он наблюдал происходившие под влиянием событий в Польше и России изменения в характере и взглядах Александра, который все сильнее сворачивал от половинчатых реформ на путь реакции. Буквально на следующий день после ареста Чернышевского состоялась церемония производства в офицеры кадетов и пажей. После парада император приказал приблизиться к нему произведенных офицеров. «Тут я увидел Александра II в совершенно новом для меня свете, — вспоминал Кропоткин. — Во весь рост встал передо мною свирепый укротитель Польши и вешатель последних годов. Он весь сказался в своей речи…» Начал царь спокойно, напоминая о военных обязанностях и верности государю, но внезапно лицо его исказилось злобной гримасой и он стал выкрикивать: «Но если — чего Боже сохрани — кто-нибудь из вас изменит царю, престолу и отечеству, я поступлю с ним по всей строгости закона, без ма-лейшего по-пу-щения!» Он пришпорил коня и ускакал прочь. А Петру Кропоткину вспомнилось багровое от ярости лицо отца, когда тот кричал на крепостных: «Я с тебя шкуру спущу!» На другой день после этого царского напутствия по приказу Александра были расстреляны три офицера, а рядовой Щур засечен шпицрутенами до смерти. Об этом вспомнил Кропоткин в своих мемуарах. Там же он написал: «Петербург принял мрачный характер. По улицам ходили отряды пехоты. Казачьи патрули разъезжали кругом дворца. Петропавловская крепость наполнялась политическими заключенными. Куда я ни приходил, всюду я видел одно и то же — торжество реакции. Я оставлял Петербург без сожаления»[2]. 24 июня 1862 года, в поезде Николаевской железной дороги Петербург — Москва, началось путешествие молодого офицера в азиатскую часть России.

Путешествие из Петербурга в Иркутск

Говорят день, а я говорю: нет, близко, смотря откуда считать. Вольно вам брать за центр Питер, а я возьму Тихий океан…

П. А. Кропоткин, 1862

На обложке тетради, в которой он собирался вести дневник, Петр написал: «От Петербурга через Москву и Калугу до Иркутска». Первая запись: «Наконец-то навсегда выбрался из Петербурга. Пора, давно пора…» Судя по этой первой дневниковой записи, он не собирался возвращаться из Сибири. Поэтому заехал в Москву проститься с братом и в калужское имение, село Никольское — повидаться с отцом. И не только с ним. Была там еще дочь соседа по имению полковника Еропкина Лида, которую Петр в письме брату называл «милым созданием» и просил прислать ее фотографию. А в дневнике не случайно появляются записанные им по памяти строки Пушкина:

Когда б не смутное волненье Чего-то жаждущей души, Я б здесь остался наслажденье Вкушать в неведомой глуши…

Да, он задержался в Никольском дольше, чем рассчитывал — почти неделю. Но все же продолжил свой путь на восток, в неведомое: «Я расстался с Никольским… но хладнокровнее, чем когда-либо. А Лидия? Для меня это не более, как первая девушка, которая питает некоторое сочувствие — но не более. Я равнодушен даже к тем местам, которые оставляю, а я на них вырос; всё, что я испытывал, это маленькая дрожь, нетерпеливость, маленькое легонькое волнение, но только… А еду я так далеко и, может быть, надолго…»

На тех же страницах дневника он переписывает по-немецки стихотворные строчки из «Фауста» Гёте:

Пресветлый дух, ты дал мне, дал мне все, О чем просил я. Ты не понапрасну Лицом к лицу явился мне в огне…[3]

И еще — стихотворение Генриха Гейне «К Лазарю»:

Брось свои иносказанья Или Он играет нами? — Это подло и преступно! …На проклятые вопросы Дай ответы нам прямые! Отчего под ношей крестной Весь в крови влачится правый? Отчего везде бесчестный Принят с почестью и славой? Отчего? Иль силе Бога На земле не все доступно?[4]

Похоже, далеко не благодушным был настрой юного выпускника Пажеского корпуса, добровольно отправившегося из родового поместья в Сибирь, если он переписывал в дневник такие стихи.

И все же, спустя многие годы, в начале XX века, когда П. А. Кропоткин работал над своими мемуарами, он вспоминал Никольское с большой теплотой: «Лучшее наше время было, конечно, в деревне… Наступала весна. Снег таял, и вниз по Пречистенке, вдоль тротуаров бежали шумные потоки воды. Около бульвара потоки сливались с другой, более шумной речкой, несшей вниз по Сивцеву Вражку пустые бутылки, студенческие тетради и всякий мусор… С каждым днем становилось все теплее, и все наши мысли неслись в Никольское… В деревне не было конца приятным впечатлениям: леса, прогулки вдоль реки, карабканье на холмы старой крепости; иногда — случайные встречи с волками… Трудно найти в центральной России более красивые места для жизни летом, чем берега реки Серены. Высокие известняковые холмы спускаются местами к реке глубокими оврагами и долинами, а по ту сторону реки расстилаются заливные луга; темнеют уходящие вдаль тенистые леса, пересекаемые лощинами с быстро текущими речками. Там и сям виднеются помещичьи усадьбы, окруженные фруктовыми садами, а с вершины холмов можно насчитать сразу не менее семи церковных колоколен. Десятки деревень раскинуты среди ржаных полей».

вернуться

2

Кропоткин П. А. Дневники разных лет. М., 1992. С. 29.

вернуться

3

Пер. Б. Л. Пастернака.

вернуться

4

Пер. М. Л. Михайлова.