– Попал, Никола!..

– Мясо доброе…

– Спускайте трап – айда за тушей…

Сиянье Севера меж ребрами Стояло, опаляя душу. Но близ медведицы, враз рухнувшей Горой еды, добытой с бою, – О, что-то белое, скульнувшее, Молящее забрать с собою! Был бел сынок ее единственный – Заклятый жизнью медвежонок. Во льдах скулеж его таинственный Слезою тек, горяч и тонок. Я ствол винтовки сжал зачумленно. Братва на палубе гудела. Искуплено или загублено, Чтоб выжить, человечье тело?! Сторожевик, зажат торосами, Борта зальделые топорщил. И я, стыдяся меж матросами, Лицо тяжелым смехом морщил. О жизнь, и кровь, и гололедица, Родимые – навеки – пятна! Сейчас возьмем на борт медведицу, Разделаем, соля нещадно. И знал я, что теперь-то выживем, Что фрица обхитрим – еды-то!.. И знал: спасительнейшим выстрелом Зверюга Божия убита. И видел – как в умалишении – Себя, кто пережил, кто спасся: Все глады, моры и лишения, Все горести и все напасти! Все коммуналки, общежития, Столы, богаты пустотою, И слезы паче винопития В дыму дороги и постоя! Всю жизнь – отверстую, грядущую! Всех женщин, что, убиты мною, Любимые, единосущие, Ушли за вьюгой ледяною! И ту, отчаянней ребенка, С медовым и полынным телом, Скулящую темно и тонко Над мертвою постелью белой… …………………………………………………… Но маленький комок испуганный Точил свой плач у белой глыбы. Но Время, нами так поругано, Шло крупной медленною рыбой. Но палуба кренилась заново. Но плакал, видя жизнь – нагую. Но страшно обнимало зарево Наш остров ледяной Колгуев. ПЛЯСКА СКОМОРОШЬЯ Кувырк, врастопырк, пробей пяткой сотню дыр’к! – Летит ракша, кряхтит квакша, А на пятках у тебя выжжено по кресту, А и прикинули тебя жареной лопаткой ко посту, Швырк, дзиньк, брямк, сверк!.. – стой: Лезвие – под пятой: Из распаханной надвое ступни – Брусника, малина, рябина, – огни: Глотни!.. – и усни… обними – не обмани… Пляши, скоморохи, – остатние дни!.. Ты, дядька-радушник, багряный сафьян!.. – Загашник, домушник, заржавелый наган: В зубах – перо павлинье, сердчишко – на спине: Вышито брусникой, шелковье в огне! Бузи саламату в чугунном чану, Да ложкой оботри с усов серебряну слюну: Ущерою скалься, стерлядкой сигай – Из синей печи неба дернут зимний каравай! Кусочек те отрежут! Оттяпают – на! – Вот, скоморох, те хрюшка, с кольцом в носу жена, Вот, скоморох, подушка – для посля гулянки – сна, Вот, скоморох, мирушка, а вот те и война! Гнись-ломись, утрудись, – разбрюхнешь, неровен Час, среди мохнатых, с кистями, знамен! Венецьянский бархат! Зелен иссиня! Зимородки, инородки, красная мотня! Красен нож в жире кож! Красен ледолом! А стожар красен тож, обнятый огнем! Лисенята, из корыта багрец-баланду – пей! Рудую романею – из шей на снег – лей! Хлещет, блея, пузырясь, красное вино! Блеск – хрясь! Рыба язь! Карасю – грешно! А вольно – хайрузам! Царям-осетрам! Глазам-бирюзам! Золотым кострам! Мы ножи! Лезвия! Пляшем-режем-рвем Шелк гробов! Родов бязь! Свадеб душный ком! Ком камчатный, кружевной… а в нем – визга нить: Замотали щенка, чтобы утопить… Ах, ломака, гаер, шут, – ты, гудошник, дуй! А сопельщика убьют – он-ить не холуй! А волынщика пришьют к дубу, и каюк: Гвозди рыбами вплывут в красные реки рук… Ах, потешник, гусляр! Пусть казнят! – шалишь: Из сороги – теши ты ввек не закоптишь! Хрен свеклой закрась! Пляши – от винта! Бьется знамя – красный язь – горькая хита! Красная рыба над тобой бьется в дегте тьмы: Что, попалися в мережу косяками – мы?! Напрягай рамена, чересла и лбы – Крепко сеть сплетена, не встанешь на дыбы! Не гундеть те псалом! Кичигу не гнуть! Пляшет тело – веслом, а воды – по грудь… Пляшет галл! Пляшет гунн! Пляшу я – без ног! Что для немца – карачун, русскому – пирог! А вы чо, пирогами-ти обожрались?!.. А по лысине – слега: на свете зажились?!.. Заждались, рыжаки, лиса-вожака: Нам без крови деньки – без орла деньга! …пирогами, берегами, буераками, бараками, хищными собаками, Банями, глухоманями, услонами-казанями, Погаными пытками, пьяными свитками, Вашими богатыми выручками, вашими заплатами-дырочками, Кишмишами, мышами, поддельными мощами, Учеными помощами, копчеными лещами, Ледяными лесами, красными волосами, Сукровью меж мехами, горячими цехами, Чугунными цепями, цыплячьими когтями, Вашими – и нашими – общими – смертями, – Сыты – по горло! Биты – по грудь! …а умрешь – упадешь – зубов не разомкнуть: Крепко сцеплена подкова, сварена сребром – Ни ударить молотом, ни разбить серпом, Ни – в скоморошью – рожу – кирпичом: Из-под век – кровь на снег, Ангел – за плечом. *** Морозу – верь… древняна дверь… И воя Собак – катит пятак – над головою… И неба желтый, жирный кус. Я серых туч боюсь убрус На темечко надеть И умереть. И холод жжет, сжигает кость и мясо… Я возвернулась – поздний гость – со пляса. Плясали гадко. Сосали сладко. Из серых туч глядит дремучье Око Спаса. Тяну себя вперед, в мороз Постыло. Прищуры слез… завивы кос… – все – было. Ты щучье, тучье, снеговое Следи над голой головою… Река вдали… и край земли… Не обняли. Не помогли. Нас двое: Живое. Могила. ЯПОНКА В КАБАКЕ Ах, мадам Канда, с такими руками – Крабов терзать да бросаться клешнями… Ах, мадам Канда, с такими губами – Ложкой – икру, заедая грибами… Ах, мадам Канда!.. С такими – ногами – На площадях – в дикой неге – нагими… Чадно сиянье роскошной столицы. Вы – статуэтка. Вам надо разбиться. Об пол – фарфоровый хрустнет скелетик. Нас – расстреляли. Мы – мертвые дети. Мы – старики. Наше Время – обмылок. Хлеба просили! Нам – камнем – в затылок. Ты, мадам Канда, – что пялишь глазенки?!.. Зубы об ложку клацают звонко. Ешь наших раков, баранов и крабов. Ешь же, глотай, иноземная баба. Что в наших песнях прослышишь, чужачка?!.. Жмешься, дрожишь косоглазо, собачка?!.. …………Милая девочка. Чтоб нас. Прости мне. Пьяная дура. На шубку. Простынешь. В шубке пойдешь пьяной тьмою ночною. Снегом закроешь, как простынею, Срам свой японский, – что, жемчуг, пророчишь?! Может быть, замуж за русского хочешь?!.. Ах ты, богачка, – Езжай, живи. Тебе не вынести нашей любви. Врозь – эти козьи – груди-соски… Ах, мадам Канда, – ваш перстень с руки… Он укатился под пьяный стол. Нежный мальчик его нашел. Зажал в кулаке. Поглядел вперед. Блаженный нищий духом народ. ТЬМА ЕГИПЕТСКАЯ Вселенский холод. Минус сорок. Скелеты мерзлых батарей. Глаз волчий лампы: лютый ворог глядел бы пристальней, острей. Воды давно горячей нету. И валенки – что утюги. Ну что, Великая Планета? На сто парсек вокруг – ни зги. Горит окно-иллюминатор огнем морозных хризантем. И род на род, и брат на брата восстал. Грядущего не вем. Как бы в землянке, стынут руки. Затишье. Запросто – с ума Сойти. Ни шороха. Ни звука. Одна Египетская Тьма. И шерстяное одеянье. И ватник, ношенный отцом. Чай. Хлеб. Такое замиранье бывает только пред Концом. И прежде чем столбы восстанут, огонь раззявит в небе пасть – Мои уста не перестанут молиться, плакать, петь и клясть. И, комендантский час наруша, обочь казарм, обочь тюрьмы Я выпущу живую душу из вырытой могильной Тьмы! По звездам я пойду, босая! Раздвинет мрак нагая грудь! …Мороз. И ватник не спасает. Хоть чайник – под ноги толкнуть. Согреются ступни и щеки. Ожжет ключицу кипяток. Придите, явленные сроки, мессии, судьи и пророки, В голодный нищий закуток. И напою грузинским чаем, и, чтобы не сойти с ума, Зажгу дешевыми свечами, рабочих рук своих лучами Тебя, Египетская Тьма. КСЕНIЯ БЛАЖЕННАЯ (ПЕТЕРБУРГСКАЯ) …Охъ, ласточка, Ксеничка, Дамъ Тебе я денежку – Не смети-ка веничкомъ, Куда жъ оно денется, Траченное времячко, Куда задевается – Милостынька, лептушка: Ксеньей прозывается – Тише!.. – наша смертушка… …Я не знаю, сколь мне назначено – сдюжить. Сколь нацежено – стыть. Какъ въ платокъ после бани, увязываюсь во стужу И во тьму шагаю: гореть и любить. Отъ Земли Чудской до Земли Даурской Линзой слезной меряла гать… Анъ какъ вышло: Ксенькою Петербургской На кладбище чухонскомъ внезапно – стать. Спать въ болезныхъ платкахъ подъ глухимъ заборомъ. Хоромъ выплакать – бред Одинокiй. И пить самогонку съ воромъ, Ему счастья желая и много летъ! И везде – ахъ, охальница, Охта, стужа, Плащаница чернаго Суднаго Дня!.. – Появляться въ залатанномъ платье мужа, Да не мертваго, а – убившаго мя. Помню, какъ хрипела. Какъ вырывалась – Языками огня – Изъ клещей, не знавшихъ, что Божья Жалость Воскреситъ, охраня. И когда… очухалась, – вся въ кровище!.. Доски пола въ разводахъ струй… – Поняла: о, каждый живущiй – нищiй, Всякая милостыня – поцелуй. И съ техъ поръ какъ бы не въ себе я стала. Вся пронзенная грудь. Завернула въ верблюжье отцовое одеяло Кружку, ложку, ножикъ, – и въ путь. Посекаетъ мя снегъ. Поливаютъ воды Поднебесныхъ морей. Мне копейку грязные тычутъ народы. Вижу храмы, чертоги царей. Отъ Земли Чудской до Земли Даурской Вижу – несыть, наледь и гладъ. Вотъ я – въ старыхъ мужскихъ штанахъ!.. Петербургской Ксеньи – меньше росточкомъ!.. а тотъ же взглядъ… Та же стать! И тотъ же кулакъ угрюмый. Такъ же нету попятной мне. Такъ же мстится ночьми: брада батюшки Аввакума – Вся въ огне, и лицо – въ огне. Мстится смерть – крестьянской скуластой бабою въ беломъ, Словно заячьи уши, беломъ платке… А мое ли живое, утлое тело – Воровская наколка на Божьей руке. И все пью, все пью изъ руки Сей – снеги Да дожди; какъ слезы людскiя, пью. А когда увезутъ меня на скрипучей телеге – Я сама объ томъ съ колокольни пробью Въ дикiй колоколъ, бедный языкъ богатаго храма Богородицы, что близъ зимней Волги – убитый медведь… И въ гробу мои губы разлепятся: “Мама, мама, Божья Мать, я намерзлась въ мiру, какъ тепло умереть.” И нетленныя кости мои подъ камнемъ все, кому выпало лютой зимой занедужить, Будутъ такъ целовать, обливать слезами, любить!.. …Я не знаю, сколь мне назначено – сдюжить. Сколь нацежено – стыть. *** – Я всеми бабами была!.. Всеми!.. – Зима дороги замела… Время… – А мужики!.. Сколь ребер, сколь тяжких… – Скусила нить. Утерла боль рубашкой. – А ты их помнишь?.. – Помню. – Всех?!.. – Глыбы. У рта встает мой волчий мех Дыбом. – А ну-ка, баба, вот Он – Твой!.. Грозно?!.. И – шелест, вой – над головой: “Поздно”. СВЯТАЯ НОЧЬ …Ночь. Зима. Звезд карнавал. Бубенцы. На конской сбруе – Серебро. Гостей назвал – и съезжаются, ликуя, И валят за валом вал: в вышитых тюльпан-тюрбанах, И дары в ладонях пьяных, и огонь на ятаганах!.. – Кто лукум в пурге жевал, кто-то – меж горбов верблюда Так заснул… а сеновал всей сухой травой играл: Пахло сеном. Пахло чудом. Гости жарких, дальних стран, призамерзли вы в метели?!.. Бальтазар, качнись ты, пьян, – в травной выспишься постели… О, Каспар, а я блинов напекла!.. Мешок лимонов Приволок… таких даров не держать рукам спаленным… Кони ржут. Тележный скрип арфой, музыкой струится. В нежных струнах мертвых лип звуки спят – живые птицы. Инеем осолена, в звездно-вышитом хитоне Спит береза, спит одна – меж сугробовых ладоней… Мельхиор, уйди, пусти… Что в кувшинах?.. масло, вина?.. Что мне кажешь из горсти – камень яростный, невинный Иль последнее “прости”?.. Так!.. пришли вы поглазеть… Приползли… текли, как реки, Чтобы видеть, чтобы зреть… Чтобы выдохнуть: “Вовеки…” Тише… мать с ребенком спят. А слоны в снегу храпят, А верблюды сонно дышат, бубенцы коней не слышат… Отдохните!.. Вот вам плат да с кистями, вот перина, Вот подушки половина… Колокольчики гремят… Рассупоньтесь… Туфли – прочь, Солнцем вышиты, звездами… Путешественники, – ночь, Ночь Священная над нами… Вы лишь бревнышки в печи, бель березовых поленцев, – Спите, спите, три свечи, разостлавши из парчи В изголовье полотенце… Ты же… что не спишь, Таор?!.. Жмешь под мышкою бутылку… Зришь – в двери – меж звезд – костер, прислоня ладонь к затылку… И твой друг, Вооз, не спит… Как кулак пылает – слитком… Вглубь меня – до дна – глядит: то ли песня… то ли пытка… Брось ты так глядеть… идем. За руку тебя хватаю. Сыплется златым дождем ночь глухая, Ночь Святая. Что же ты, мой царь, смолчал. Что глазами все раскликал. Ну – идем на сеновал, в царство шепота и крика. Лестница. Шатает. Тьма. Запах кашки, горечавки. Боже! Я сойду с ума от великой, малой травки. Как ладони горячи. Хруст. И боль. И шелест. Боже, О, молчи… – как две свечи в церкви, мы с тобой похожи. В сена дым мы – обними!.. крепче!.. – валимся камнями: Не людьми, а лошадьми, в снег упавшими дарами. Ты сдираешь тряпки прочь с ребер, живота и лона: Ты горишь, Святая Ночь, ярче плоти раскаленной. Губы в губы входят так, как корона – в лоб владыки. И в зубах моих – кулак, чтобы дух не вышел в крике. Милый! Милый! Милый! Ми… сено колет пятки, груди… Поцелуй меня костьми всеми. Бог нас не осудит. Бог – сегодня Он рожден. Спит под Материным боком. А слоны Ему – как сон. Ты же мне приснился: Богом. Мягким хоботом слона и верблюжьею попоной… Плеском – в бурдюке – вина… Колокольцем запаленным… И лимонною короной на тюрбане… бирюзой По исподу конской сбруи… И – сияющей слезой На излете поцелуя… Так целуй меня, целуй! Бог родился и не дышит. На исходе звездных струй наши стоны Он лишь слышит. Видит танец наших тел, золотых, неумолимых, – Значит, так Он захотел: мы – лишь сон Его, любимый! И, рукой заклеив стон, и, биясь на сеновале, – Мы всего лишь Божий сон, что уста поцеловали! Мы – его дитячий чмок у нагой груди молочной, Снега хруст – и звездный ток, драгоценный, непорочный… И, гвоздикой на губе, и, ромашкою нетленной, – Вспоминаньем о косьбе – ты во мне, а я в тебе: Боже, будь благословенна ночь!.. – душистый сеновал, Праздник, бубенцы, деревня, гости, печь, вино, навал Звезд – от смерда до царевны – в саже неба; смоль икон, Золотой зубок лампадки – и твой рот, и смех, и стон, Тело, льющееся сладко нежным мирром – на меня и в меня, – и, Святый Боже, – Взгляд, глаза, кресты огня – на щеке, груди, на коже: Глаза два – вошли навек и навылет!.. – тише, глуше: Так, как в ночь уходит снег, так, как в жизнь уходят души. ВЕНЕРА ПЕРЕД ЗЕРКАЛОМ Так устала… Так вымоталась, что хоть плачь… Дай, Господи, сил… В недрах сумки копеешный сохнет калач. Чай горький остыл. Здесь, где узкая шпрота на блюде лежит, Как нож золотой, – Сознаешь, что стала веселая жизнь – Угрюмой, простой. В этом городе, где за морозом реклам – Толпа, будто в храм, – Что останется бабам, заезженным – нам, Исплаканным – нам?.. Эта тусклая джезва?.. И брызнувший душ… Полотенце – ко рту… И текущая грязью французская тушь – Обмануть Красоту… И неверный, летяще отчаянный бег В спальню… Космос трюмо – И одежда слетает, как горестный снег, Как счастье само… И во мраке зеркал – мой накрашенный рот: Сей воздух вдохнуть. И подземный пятак из кармана падет – Оплачен мой путь. И на бархате платья темнеющий пот Оттенит зябкий страх Плеч худых – и, как солнечный купол, живот В белых шрамах-лучах… И, когда просверкнет беззащитная грудь, Сожмется кулак, – Я шепну: полюби меня кто-нибудь! Это – просто же так… Пока грузы таскаю, пока не хриплю, Отжимаю белье, Пока я, перед зеркалом плача, люблю Лишь Время свое. ЗАПАДНАЯ СТЕНА ФРЕСКА ПЯТАЯ. БОСИКОМ ПО ВОДАМ *** Синее небо. …ах, васильковый покой!.. Ах, на облаках ангелочком застыну!.. …банная шайка, тяжкой Боговой рукой Опрокинутая на потную дворницкую спину. ПИРУШКА НИЩИХ В КАБАКЕ Мы Петровку, Столешников убирали ночьми… Я – девчонка нездешняя – меж чужими людьми. Это все были дворники. Не лопаты – крыла Взмах. Ночные работники. Я газеты им жгла. Чтобы крошево мусора все с асфальта сгрести, На коленях промучиться да на брюхе ползти. Да ручонками жалкими крючить в кучи тряпья – Все, что выхаркнешь, жадина, ты, Столица моя… Я стояла коленями в шоколадной грязи. Я была – поколением, что лишь: Боже, спаси. В сальной кепке мальчишеской, сигаретой дымя, Я молилась: Пречистая, не сведи же с ума. Неподъемные ящики. Мыловаренье мышц. Вот твои деньги, пащенок, вот твой хлеб, вошь и мышь. А когда полночь грохала обземь – рюмкой курант, Метлы куцые охали: “Ну, айда в ресторант!..” И валили мы кучею на Казанский, в буфет. В блюда самые лучшие целил наш пистолет. Дай блинов подгореленьких!.. Ледяное яйцо!.. Дай нам роскошь, Америку… сэндвич… что-то еще?!.. Дай холодную курицу. Вся в пупырках нога. Дай холодную улицу, где – буранная зга. И несли мы в бумажечках снедь в заплеванный зал, Спали где Карамазовы средь голодных зеркал. Черным кругом вставали мы, не стащил чтоб никто Яблок страшное зарево и штормовки манто. И так ели и пили мы, над едой наклонясь, – Как бросали бутыли мы в Вавилонскую грязь, Как, нагнувшись над урною, наизнанку – ее… Боже, жизнь Твоя бурная. Боже, имя Твое. И в стаканы граненые разливал дворник Флюр Водку темно-зеленую, как мадам Помпадур. И огни те стеклянные мы вздымали, смеясь, Молодые и пьяные, в прах поправшие грязь. МАТЬ ИОАННА РЕЙТЛИНГЕР Грачи вопят. Мне росписи кусок Закончить. Закурить. Заплакать. Я знаю: мир неслыханно жесток. Сожжет, как в печке ветхий лапоть. Чужбины звон. Он уши застит мне. Я с красками имею дело, А чудится: палитра вся в огне, А гарью сердце пропотело. Худые ребра – гусли всех ветров – Обуглясь под юродской плащаницей, Вдохнули век. Парижа дикий кров Над теменем – бескрылой голубицей. Ковчег плывет от мира до войны. Потуже запахну монашью тряпку. Мне, малеванке, кисточки нужны Да беличьи хвосты и лапки. Середь Парижа распишу я дом – Водой разливной да землей мерзлотной. Я суриком сожгу Гоморру и Содом, В три дня воздвигну храм бесплотный. Мой гордый храм, в котором кровь отца, Крик матери, кострище синей вьюги Да ледоход застылого лица – В избеленном известкой, бедном круге. Пускай сей храм взорвут, убьют стократ. Истлеет костяная кладка. Воскресну – и вернусь назад В пальто на нищенской подкладке. Монахиня, – а кем была в миру?.. Художница, – гордыню победиши!.. Худая баба – пот со лба сотру, А дух где хочет, там и дышит. Ему Россия вся – сей потный лоб!.. Вся Франция – каштан на сковородке!.. Разверзлись ложесна. Распахнут гроб. На камне – стопка чистой водки, Сребро селедки, ситного кусок, Головка золотого луку. Я знаю твердо: Божий мир жесток. Я кисти мою – бьет меж пальцев ток. Встаю лицом ко тверди, на Восток. Крещу еду. Благословляю муку. И, воздымая длани, обнажась Всей тощей шеей, всей душой кровавой, Рожаю фреску, плача и смеясь, Огромную, всю в облаках и славе. *** О, так любила я цветную, меховую, рогожную толпу! Видала я ее живую. Видала я ее в гробу. Мне каждый помидор на рынке, чеснок был каждый – царь! Одни обмылки и поминки. Один пустой мышиный ларь. Цветносияющее Время, родное, нищее, – прошло. Уже не стремя и не семя: Я под босой ногой – стекло В грязи. Ты не увидишь блеска. И ты раздавишь всей ступней. И боль. И кровь. И выкрик резкий Чужой. И хруст последний мой. ХОЖДЕНИЕ ПО ВОДАМ Едва застыл байкальский плес, глазастая вода, – Как по воде пошел Христос, по нежной кромке льда. Как самородок-изумруд, озерной глуби гладь… И так Он рек: – Здесь берег крут, другого – не видать… Карбас качало вдалеке. Курили рыбари… Мороз – аж слезы по щеке… Андрей сказал: – Смотри! Смотри, Он по водам идет! По глади ледяной! И так прекрасен этот ход, что под Его ступней Поет зеленая вода! И омуль бьет об лед!.. Петр выдохнул: – Душа всегда жива. И не умрет. Гляди, лед под Его пятой то алый, будто кровь, То розовый, то золотой, то – изумрудный вновь!.. Гляди – Он чудо сотворил, прошел Он по водам Затем, что верил и любил: сюда, Учитель, к нам!.. Раскинув руки, Он летел над пастью синей мглы, И сотни омулевых тел под ним вились, светлы! Искрили жабры, плавники, все рыбье естество Вкруг отражения ноги натруженной Его! Вихрились волны, как ковыль! Летела из-под ног Сибирских звезд епитрахиль, свиваяся в клубок! А Он вдоль по Байкалу шел с улыбкой на устах. Холщовый плащ Его, тяжел, весь рыбою пропах. И вот ступил Он на карбас ногой в укусах ран. И на Него тулуп тотчас накинул Иоанн.