«За окном качается поле…»

За окном качается поле, В фонаре извивается пламя… А на сердце — тяжелый камень, Он смеяться меня неволит. Гул колес, что морские всплески, Слышу дальнее, страшное море, А за стенкою — кашель детский Мне мешает заснуть, — упорен. Остановка в поле. Зачем она? Обещал машинист кому-то?.. Пять минут. Паровоза-демона Грудь живая прорежет тьму… За окном качается поле… 6 сентября 1922

«С каждым вечером чернее осень…»

С каждым вечером чернее осень Далеко и властно завлекло. Все глядеть бы сквозь одно стекло, Об одном бы мучиться вопросе: Перейти ли огненную грань? Как не быть поэтом увяданья? На одной остановилась грани: Завтра, нынче, нынче и вчера. 6 сентября 1922

«Ты упрекаешь в слабости меня…»

Ты упрекаешь в слабости меня. Не требуй ничего от женщины влюбленной. Над бедной головой, от тяжести склоненной, Проходят медленные измененья дня. Ты говоришь, что воля — наш удел… Что воля к радости, когда нет воли к жизни!.. В одной незыблемой застыли укоризне Цветы пурпурные в опаловой воде. Ты говоришь, что черная стена Воображеньем создана зловещим… Мне по лицу соленый ветер хлещет, И только для меня не призрачна она. Я никого сюда позвать не смею, Не выйти из ненайденных ворот… Одной влюбленности желанный гнет И здесь, и там победно пламенеет. 25 сентября 1922

«Какой счастливый сегодня вечер…»

Какой счастливый сегодня вечер, Как неподвижно сгорают свечи, И даль за окнами синя… Когда б Господь позвал меня, Я б не замедлила приходом… Исчезнет миг за долгим годом, Но в памяти Его слова, Их я могу в себя впивать. Какой прозрачный сегодня вечер. Дай, Боже, радость всему на свете И память ясную о том Блаженном миге и святом. Дай, Боже, каждому созданью слово, Чтоб не желал потом иного И помнил этот краткий миг… Да будет свет между людьми! 27 сентября 1922

«Какие чудеса бывали на земле…»

Какие чудеса бывали на земле, Какие радости возможны в мире этом! И познавать и воспевать поэтам Господь, дающий зрение, велел. И никогда цветами новых песен И новых радостей не переполню сердца. За веру малую прощаю иноверца, Мне каждый день по-новому чудесен. 27 сентября 1922

«Тебя, последняя, лелею и пою…»

Тебя, последняя, лелею и пою, Возлюбленная смерть, сознательное счастье, Когда сольется мир, разделенный на части И призывающий к иному бытию, Когда в такую тишь, гудящую стозвонно, И глубь безмерную, которой видно дно, Открою тесное, тяжелое окно, Я снова сделаюсь и мудрой, и влюбленной. О, смерть далекая! Зову тебя и жду, Не смею прошептать: «Ах, отчего так медлишь?» В моем окне — заржавленные петли — Стекло неровное раздвоило звезду. Как птицей маленькой взовьюсь в твои чертоги, Как окрылится выросшее «я», Там будет прошлого Великий Судия, За все карающий и все-таки не строгий, И ты, прекрасная, возьмешь мою тоску И легкость новую мне дашь за эти муки, Твои незримые ласкающие руки Меня стремительно и властно повлекут. Там, в этом мире яркого покоя, Останутся свершенные дела, Чтоб память жизнями прошедшими цвела И чтоб душа провидела иное. 27 сентября 1922

«Последние еще не родились…»

Последние еще не родились, Они во мне, их частый пульс трепещет… Как я люблю неназванные вещи, Которых смысл во времени повис. Те новые слова, прочтенные недавно, Что древней свежести и святости полны, Такие жданные в полуденные сны, Поющие еще светло и неотравно. Их неожиданная ранит красота, Наполовину выдумана легкость, Их слушая, жизнь расцепляет когти, И позволяет мысли улетать. О как бы мне не отравить тебе вчерашних Изжитых слов тоскою голубиной!.. Пойду взглянуть на яркие рябины, И легкий пар на черных теплых пашнях. 7 октября 1922

«Ну, помолчим минуту до прощанья…»

Ну, помолчим минуту до прощанья, Присядем, чинные, на кончике дивана. Нехорошо прощаться слишком рано, И длить не надо этого молчанья. Так будет в памяти разлука горячей, Так будет трепетней нескорое свидание, Так не прерву посланьем ожиданья. Не приходи, разлюблен, ты — ничей. Так сохраню засохшие цветы, Что ты, смеясь, мне положил за платье, И руки сохранят желанными объятья, И взоры дальние останутся чисты. 7 ноября 1922