«Приветы ветреной весны…»

Op. 9.

Приветы ветреной весны, В тюрьме удушных летних дней, Завяли; и места лесны И степь и облака над ней Стареют в солнечных лучах. И, как привычная жена, Земля, с покорством дни влача, — Усталостью окружена Немеют в небе тополя, Кристально реют коромысла И небо, череп оголя, Дарует огненные числа. Во всем повторенная внешность Кует столетьям удила, — Вотще весне прошедшей нежность Надежду смены родила.

«По бороздам лучей скользящих…»

Op. 10.

По бороздам лучей скользящих Ложится отблеск огневой. Диск солнца, горизонт дымящий, Одел оранжевой фатой. Повсюду побежали тени: — От бурьянов, могил, копиц, И, провожая час вечерний, Отчетлив голос чутких птиц. Завяли пыльные побеги Ветров торивших колеи. Им проезжавшие телеги Давали тело — вид змеи. Теперь бессильные поникли На зелень придорожных трав: (И мы ведь к отдыху привыкли. За день от суеты устав). Зацвелый запад рассыпает, Красы, как лепестки цветок, И алым отсветом смягчает Звездами блещущий восток. Степи притихнувшей пустыня В час на вечерний — сфинкса лик, Чей тихо шепчущий язык Пронзает сталью звездных пик.

Ночная езда

I

Op. 11.

Стихают смех и разговоры Во мраке дремлющих аллей. Шутливые смолкают споры О том, кто Настеньки милей, — К нам тихие приходят горы Из затуманенных полей. Всем надоел костер дымящий И игры в прятки и кольцо, И поцелуи в темной чаще, И милой нежное лицо, — Морфея поцелуи слаще: Идут к от'езду на крыльцо. «Алеша! где моя крылатка? Вы с ней носились целый день». — — «Вы знаете, какой он гадкий!» — — «Вы осторожней — здесь ступень» — — «Я вообще до фруктов падка, Теперь merci, — мне кушать лень» — — «Ты, мамочка, садись в коляску, А девочки займут ландо: Она не так, как этот тряска; Мишель и я махнем бедой». — — «Сергей, не забывай же нас-ка!» — — «Маруся, приезжай средой!» II Прохладной пылью пахнет поле И ровен рокот колеса. Усталый взор не видит боле Как бесконечны небеса; — Душе равны и плен и воля, — Ее питает сна роса. В распутий равнодушной раме, Наш старомодный фаэтон С зловеще — черными конями, В ночи как Ассирийский сон, Вдруг промелькнул перед глазами, На миг раздвинув томный тон. Девицы, спутницы веселья, — Под колыхание рессор — (Из пледов сделал им постель я) Уснули, как вакханок хор; И он — дневных тревог похмелье — Лелеет, как любовный вор. И как укромных исполнений, Так и безумия дворцов, Он постоянный добрый гений — Венечный цвет земных концов, Денных забот и утомлений Всегда последний из гонцов. Его покоящим объятьям Мы отдаемся без стыда, Неприкрываясь даже платьем, А он, как теплая вода, Покорен ласковым заклятьям, Целует нежно без следа. И целомудренная дева, Которую пугает страсть, Ему, без робости и гнева, Спешит красы отдать во власть, — Как обольстительница Ева Плоды падения украсть. Ну, как не возроптать желанью, На греков, чьей виной Морфей, Не Артемида с гордой ланью, Нам смертным льет напиток фей. — Ужель осталось упованью Во сне единственный трофей?!

«Неотходящий и несмелый…»

Op. 12.

Неотходящий и несмелый Приник я к детскому жезлу. Кругом надежд склеп вечно белый Алтарь былой добру и злу. Так тишина сковала душу Слилась с последнею чертой, Что я не строю и не рушу Подневно миром запертой. Живу, навеки оглушенный, Тобой — безумный водопад И, словно сын умалишенный, Тебе кричу я невпопад. Две девушки его пестуют…

«Две девушки его пестуют…»

Op. 13.

Две девушки его пестуют — Отчаяние и Влюбленность, И мертвенность души пустую Сменяет страсти утомленность. О! первой больше он измучен, — Как холодна ее покорность, Как строгий лик ее изучен, Пока свершалась ласк проворность. И взор его пленен на веки Какими серыми глазами И грудей льдяной — точно реки, Прошли гранитными стезями. Вторая — груди за корсажем И пальчик к розам губ приложен Он служит ей плененным пажем, Но гроб обятий невозможен; — На миг прильнула, обомлела, И вот, — мелькают между древий Извивы трепетного тела И разливается смех девий. Ушла. И жуткой тишиною Теперь другая околдует; — Две девушки его пестуют… Уж бледный профиль за спиною Через плечо его целует.