Одихмантьев рассеянно потянулся к опустевшему чайнику и некоторое время лил себе в чашку воздух, потом спохватился, вздохнул и поставил чайник на место. Поглядел вдаль… Сиф невольно проследил за его взглядом, но сквозь стену и неброский сельский пейзаж в вычурной раме видно ему ничего не было, хотя старик смотрел туда с интересом, пронзая взглядом любое препятствие — что пожилому советнику Великого князя какой-то холст в раме.

— Иосиф, — задумчиво спросил он, — а вы никогда не задумывались, верно ли всё это было?

— Что? — возмутился Сиф. — Вы о присяге?!

— Я вообще, — старик прищурился и отвёл взгляд от картины и того, что видел за ней. — Вы довольны, как сложилась после этого судьба? Даже снова оказавшись в Заболе?

Взгляд искоса… Сиф понял, что Одихмантьев имеет в виду: если бы абсолютно всё Сифу нравилось, он бы не сбегал… Но что тут скажешь в ответ? Передумал? Осознал, что от прошлого никуда не деться, не перешагнуть и не плюнуть — только принять и понять, что же его толкало тогда, звало и тянуло. Что заставило пройти то огромное расстояние от артдивизиона до родного батальона, что потом хранило его от ночных кошмаров о смертельном одиночестве…

— Аркадий Ахматович… Да, конечно, у нас с командиром далеко не всё идеально. Но мы стараемся. Мне надо было уйти, чтобы… можно было вернуться.

Слова — книжные, голос — сиплый. Да, не тянет это на проникновенную речь, совсем не тянет.

— Но вы же ушли всерьёз.

«Глупый был», — а вслух чуть иначе:

— Я тогда мог думать только о Капе с Тилем, они же братья мне… Я думал, они — важнее, чем какие-то долги и связи.

— Дружба действительно важнее многого в этой жизни, — Одихмантьев не одобрял, просто констатировал факт.

— Но я тогда не помнил, почему вообще стал… таким, каким стал. Конечно, если забыть, как всё началось, то не понять, какого фига я вообще в Лейб-гвардии корячусь и не могу обычной жизнью жить!

Одихмантьев смотрел внимательно, но не поворачивая головы. Кажется, ему просто нужно было, чтобы Сиф выговорился. Произнёс вслух всё то, что крутилось в голове клубком неоформленных ощущений.

— Я… в детстве я умнее был, — вздохнул Сиф, усилием воли гася образы прошлого. — Правда. Я не заморачивался долгами, и всё было гораздо проще.

— А как же долг жизни перед вашим командиром? Вы рассказывали однажды, я помню.

На сей раз Сифу удалось пронзить взглядом пейзаж на стене и увидеть воочию прошлое. Маленький Индеец, проснувшийся в лесу под Ратой, оскалился в наглой ухмылке, демонстрируя свою полную от всего мира независимость… но на командира смотрел с простой человеческой надеждой испуганного ребёнка. Командир защитит от кошмаров. От одиночества. Командир не побоялся однажды предложить ему всю свою жизнь, только бы Сивка смог после этого жить по-человечески… А потом просто был рядом, и это даже важнее.

— Иосиф?

— Какие долги… Долг жизни — это смерть, пусть несбывшаяся. Жизнь важнее.

Молчание. Уже две пары глаз задумчиво разглядывают картину на стене.

— Вы, кажется, стали умнее, Иосиф.

— Не, в детстве я гораздо меньше глупостей делал.

— Вот-вот, говорю же — поумнели, — усмехнулся Одихмантьев. — Раньше вам бы подобное заявление и в голову не пришло.

Выслушивать такое было обидно, но Сиф спорить не стал. Одихмантьев удовлетворённо кивнул:

— Да, вы уже не ребёнок, Иосиф. С чем вас и поздравляю.

По событиям последних дней Сиф уже понял, что подобные поздравления должны не слишком радовать. Вроде бы и правильно всё: отвечаешь за друзей, сам выбираешь путь и принимаешь решения… но в конечном итоге этим же ты подвергаешь друзей опасности, огребаешь по пути и вынужден сам признавать свои решения ошибочными и признаваться другим в этом.

Это, безусловно, круто. И правильно. Но иногда страшно, потому что не всегда за спиной есть «страхующие» взрослые.

Вдруг в голове вновь всплыл вопрос, с которого начался весь этот непростой разговор о прошлом и взрослении. Доволен ли он? Верно ли всё было?

Поглядев на ушедшего в свои мысли Одихмантьева, Сиф понял, что тому ответ не нужен. Пожилой Соловей-Разбойник просто хочет, чтобы Сиф ответил себе на эти вопросы, прежде чем они родятся у самого Сифа в сознании… точнее, сформулируются, потому что ощущение это Сифа нет-нет, да и теребило с первого визита в Рату.

Теперь-то Сиф знал — помнил — ответ: почему всё так сложилось и не могло сложиться иначе.

— Аркадий Ахматович…

— А? — словно очнувшись от дрёмы, отозвался советник, но внимательно блеснувшие чёрные глаза никак не были сонными.

Что же, Аркадий Ахматович, вы сами учили спрашивать прямо. Правда, вы говорили о друзьях, но…

— А почему вы всё это спрашиваете?

— Знаете, Иосиф, — голос у Одихмантьева стал сонным и тихим, — вы мне просто небезразличны.

— Из-за Крёстного?

Старик медленно качнул головой:

— Нет, мой дорогой фельдфебель, не только. Вы мне просто понравились — ещё тогда, в Москве. Юный, взъерошенный, немножко заспанный… офицер. То и дело впечатлённо поглядывающий на нашу Алёну.

Портрет Сиф проглотил, не поморщившись. Не самый нелестный, если хорошо подумать.

— Ну спасибо…

— Не за что, Иосиф. Будете в Москве заглядывать к крёстному — не забывайте про старика. Я, может, и ещё о чём порасспрашиваю.

— Ладно, — невольно улыбнулся Сиф. — Я, правда, вряд ли буду заглядывать… Всё-таки Великий князь и…

— Право, мой юный фельдфебель, — зашелестел-рассмеялся Соловей-Разбойник, — неужели вашего крёстного это хоть когда-нибудь смущало? Не вы же себе его в крёстные выбирали…

— Это точно. Кажется, даже для командира это решение было… сюрпризом.

Снова быстрый внимательный взгляд из-под полуприкрытых век. Словно на мгновенье прочитать мысли собеседника и снова уйти в себя. Сиф уже привык к этой манере и почти не пугается.

— Вам так нравится всё помнить?

Подросток смутился:

— Да не всё. Просто я не думал, что это окажется так легко. Не конкретные воспоминания, а… часть жизни принять, — он увлёкся, обнаружив, что, выражая ощущения словами, становится увереннее. Уходит страх, что однажды память снова пропадёт. — Просто когда стало совсем хреново — словно внутри что-то ожило. Рефлексы. И я… принял, потому что тогда было иначе никак. Я, конечно, не помню, кто что говорил и что происходило, но помню, что это просто было. Часть моей собственной жизни, а не чьи-то рассказы. Крещения, присяга… всплывает вдруг картинка, несколько секунд — как меня Чинга будит перед крещением. А остальное — я просто теперь знаю, верю, что это было…

— Подъём, герой! Собственную присягу проспишь!

Сивка спросонья долго не мог понять, чей же это такой знакомый голос, но потом сообразил и с коротким восторженным воплем вскочил прямо в спальнике:

— Чинга!

— Да, да, я — это я, — разведчик подхватил «мумию ребёнка», не дав Сивке рухнуть. — Вылазь из спальника.

Сивка, пытаясь собраться с мыслями, завертелся, разыскивая молнию. Чинга нашёл её быстрее и, рассмеявшись, расстегнул спальник:

— Эх ты, копуша. Всё на свете проспишь, а тебя уже все ждут. Кондрат, Дядька, отец Николай… Пора уж тебе присягнуть-то, а?

Пока Сивка хлопал глазами и шмыгал носом, Чинга, как на малого ребёнка, натянул на него куртку и легонько подтолкнул в спину:

— Пойдём, пойдём! А то Кондрат сейчас будить придёт, а до этого лучше не доводить дело…

Мальчик вылез из палатки, шнуруя ботинки, и только тут сообразил:

— Присягнуть?

— Ну а что? — удивился Чинга, подкручивая ус. — В конце концов, в боевых действиях участвуешь, а присягу всё никак не принесёшь. Непорядок! Да и вообще, — он весело посмотрел на ошалевшего от яркого рассветного солнышка мальчика, — отец Николай настаивает, чтобы ты на Евангелии присягнул, как положено.

— Но я не крещён, — наморщил нос Сивка. — Пока что.