Командир Стаи рассказывал всё, что только помнил. Не спрашивал, не строил планы — только о прошлом. Сиф кивал, расслабленно вытянув ноги…

Когда над домами стало светать, мальчик наконец убрал горячий телефон в карман и задремал сразу же, словно кто-то повернул выключатель.

Ему снились «старший сержант Эличка» и Ирена. И они были очень похожи, совсем как Сергий и тот строгий Александр-с-фотографии… Наверное, всё дело было в вертящемся в голове обрывке разговора с Сергием, ещё в ту встречу.

— Откуда ты знаешь, где я жил? — жарко не только и не столько от солнца, неловко от встречи, словно она не твоя, чужая, ты случайно влез на страницы чужой книги-жизни. Ещё мысль в голове крутится неприятная: «Только бы командир не увидел… Не хочу ему ничего рассказывать!» — как будто делаешь что-то неправильное и постыдное.

— Мне Лиза сказала… Я не знаю, почему сейчас, сам её спрашивай, но она только теперь, когда ты приехал в Забол, всё мне рассказала… И про то, что ты здесь, и…

Сергий говорит сбивчиво и тоже неловко. Сиф ничего не понимает:

— Какая Лиза?

— Ну… Тётя твоя. Александра Елизавета Горечана. Я тебя по телевизору пытался увидеть, но ты всё время как будто прячешься от камер, даже лица толком не рассмотреть!.. А она, ну, Лиза, она мне уже потом позвонила, совсем недавно. Я не понимаю, почему она шесть лет молчала, даже словом не обмолвилась, что видела тебя, что ты… Что ты…

Тётя Лиза. «Краза». Александра Елизавета Горечана…

В одиннадцатом артдиве было несколько совершенно легендарных личностей. Одна из них — унтер-офицер Арсений Федченко, он же Господин Потеряшка. Попал он в дивизион и то не по своей воле: попытался, вернувшись из госпиталя, нагнать своих, но то ли документы потерялись, то ли что-то с этими «своими» случилось… В общем, унтер Федченко остался в артдивизионе сначала временно, «до выяснения и решения», а потом и официально.

На этом его приключения не закончились. Сколько раз после этого он «терялся» и «находился» — сослуживцы сбились со счёта… Но при этом его судьба словно кивнула удовлетворённо: «Ага, вот тут-то тебе и место», — и самыми невероятными путями, но Господин Потеряшка каждый раз обретался настолько счастливо и внезапно, будто его хранил кто-то невидимый.

… Он в очередной раз «нашёлся» посередь марша, в небольшом посёлке, где поджидал, оказывается, дивизион уже неделю. Был охлопан друзьями по плечам, застенчиво улыбнулся, описывая приключения по дороге сюда — как всегда, совершенно невозможные для «нормального человека». Получил «люлей» от Арика — привычных и нестрашных, командир был рад видеть Потеряшку живым-здоровым.

Сивке унтера представил Шац. Мальчик, снедаемый любопытством, хотел было задать самый важный на свете вопрос — про свой УБОН… но в последний момент почему-то опустил глаза, отвернулся и промолчал.

Не струсил, нет. Но что-то сжало горло и не дало спросить. Оставалось только следить за Федченко взглядом, отмалчиваться и посылать любопытствующего, в чём дело, Шаца к навке на болото.

Вечером послушать более полную историю Потеряшки собралось полбатареи, и Сивка смог никем не замеченным устроиться в уголке — и вслушиваться в каждое слово. Голос весь день пропадал, такое и раньше уже случалось, но теперь Сивка вовсе ему не доверял и предпочитал помалкивать… Федченко рассказывал о своём путешествии как всегда в красках, весело, первым заливисто хохоча, и, как положено хорошему рассказчику, умудрялся держать слушателей в напряжении до самого последнего момента, несмотря на то, что все прекрасно знали: всё закончится хорошо, вот он, их Потеряшка, сидит в добром здравии перед ними и хохочет над собственными похождениями.

Сивка сидел в уголке, подтянув колени к подбородку, не шевелился и старался слиться со стеной. Не хотелось взглядов, не хотелось вопросов. На главный вопрос ответа пока не прозвучало — и прозвучит ли вообще? Мальчик не знал и переживал, от досады кусая ногти.

Глаза слипались, но Сивка старался не спать и отчаянно вслушивался. Ну а вдруг… ну хоть одно имя…

Федченко рассказывал, и его — раскрасневшегося, весёлого — Сивка тихо ненавидел: за то, что рассказывал всё не то и не о том, что такой счастливый, что вообще нашёлся…

— Ну да, а ещё я встретил женщину своей мечты! — между делом уведомил Федченко и под заинтригованное «О-о!» слушателей поспешно уточнил: — Нет-нет, никаких свадеб и вообще я её никогда не увижу, я её никогда не забуду… Но это просто ангел Божий в обличии земной женщины… Никогда бы не подумал, что у этих ударенных на голову могут быть такие санинструктора…

И замолчал таинственно. Только потом, нехотя уступив многочисленным вопросам и просьбам рассказать (Сивке стало противно от этой показушной манерности, словно девку уговаривали), поведал:

— Прекрасная заболька Александра Елизавета, свет очей моих, покуда я не забуду её в пылу боя…

— … или по близости от хорошенькой медсестры, — добавил кто-то.

— … и мне искренне жаль, что вряд ли когда-нибудь меня вновь подберут эти упоротые убоновцы, — унтер отхлебнул чаю и вдруг почти физически ощутил внимательный взгляд. Внимательный и… страшный. Будто дикий зверь смотрит.

Он поднял голову и понял: нет, не зверь. Зверёныш, маленький, но уже хищный.

Вспомнился почему-то командир этих «упоротых убоновцев». Федченко сглотнул и снова потянулся за кружкой чая. Конечно, он помнил, что у них появился «сын полка», мальчишка-приблуда, но смотрел этот пацанёнок уж очень… странно.

— Александра Елизавета? — спросил он сиплым, как при сильной простуде, голосом.

— Горечана Александра Елизавета, — подтвердил Федченко удивлённо.

Сивка вздрогнул: так звали кого-то другого, не «старшего сержанта Эличку», то есть, не только её, а… Никак не приходило в голову, кого же, только царапало какое-то странное чувство-воспоминание… Довоенное.

Сивка встряхнулся, как зверёк, и уточнил деловито:

— Старший сержант Эличка? Так у них всё в порядке?..

— Старший сержант Эличка? — глупо переспрашивает Сиф. Происходящее абсурдно и страшно, потому что всё так странно, так неправильно складывается: чужая жизнь рядом, близко, и хочет стать твоей… И боишься: вдруг уступишь? Вдруг предашь? Ведь нельзя, никак нельзя! Офицер Лейб-гвардии так поступать не может!

Не должен.

… Сиф разлепил глаза от противного писка будильника. Ну, на самом деле это была вполне приятная мелодия, но спросонья она била по барабанным перепонкам, внося в сон диссонанс.

«Не проспи, нам в аэропорт!» — ехидно уведомляла надпись под символом колокольчика.

Сиф отключил звук и продолжил смотреть на мигающие слова, пытаясь понять, что происходит и происходило до этого.

Вспомнил — звонок Хамелеона, автобус в Рату, Шанхай, взрыв, опять Шанхай, Сергий с Иреной…

Над ломанной линией домов уже всплыло солнце, за которым шлейфом волочились тучи. Внизу проехала машина. Гавкнула собака. У кого-то зазвонил телефона. Этажом ниже на балконе кто-то курил, и поэтому в ноздри набился противный запах сигаретного дыма… Половина тела онемела, так что Сиф несколько секунд вообще пытался сообразить, в какой позе и где сидит.

На то, чтобы сообразить, встать, размяться — ушло минут десять. Будильник на телефоне, поставленный на отсрочку, снова зашёлся трелями.

Сиф протёр глаза, вытряхнул из телефона аккумулятор и вернулся на кухню, которая после ночных посиделок выглядела, как после набега монголо-татар. Чашки, бокалы, бутылка из-под коньяка… Мальчик поморщился и, отвернувшись, долго смотрел сквозь открытую балконную дверь на небо. Через пару часов в эту самую бескрайнюю жёлто-голубую твердь поднимется серебристый самолёт и навсегда — или хотя бы надолго — унесёт прочь от Сифа его прошлое. И Дядьку, и Крёстного, и даже Алёну…