Словно смола, стекающая по сосновому стволу, тянулись минуты ожидания. В наушнике Казачина инструктировал оставшихся в лагере, вокруг негромко пели птички – скукота!

Вначале я подумал, что это какието фантомные ощущения, поскольку никакого другого внятного объяснения внезапно появившейся между лопаток вибрации не было. Спустя пару секунд все повторилось. Затем еще раз и еще.

«Что за хрень такая?» – Я передернул плечами, стараясь избавиться от источника раздражения. Не помогло. Непонятно почему, но происходящее мне напомнило чтото хорошо знакомое, но, такое ощущение, основательно забытое. Чтото, с чем давно не сталкивался. Приподнявшись, я попробовал стащить ранец и уже так понять, где находится источник этой непонятной вибрации.

– Тотен, вперед сто, по моей тропе. Пулей! – Голос Саши был строг.

Чертыхаясь про себя, я стартовал из низкой позиции – надевать на бегу лямку ранца было очень неудобно… Да еще и саданул себе по коленке тяжеленным автоматом. Но до Сани добежал чуть ли не за минуту! Помогало, правда, то, что с ориентированием проблем не было – звук работающего мотора тяжелого грузовика слышно было отлично.

– Тшш! Стой, лось ужаленный! – Командира я чуть не пропустил. – Сядь!

Торопливо выполнив приказ (и ушибив творением Дегтярева бедро другой ноги), я понял, что давненько не видел Фермера таким взволнованным. Последний раз это было, пожалуй, в тот день, когда Тоху подстрелили. А вот следующего вопроса я, сто пудов, не ожидал:

– Ты ничего такого странного ночью не заметил?

– В смысле?

– Ну, голова не болела? Не кружилась?

– Не, а при чем тут это?

– Там впереди стоит тяжелый транспортер МАЗ, – будничным тоном сообщил Саша.

– Ну и что такого?

– Я, может быть, не шибко образованный, но грузовики знаю на «ять»! Сам помнишь – живу я с этого. Так вот, в Минске завод появился только после войны.

– И? – нить рассуждений я пока не улавливал.

– Там. В тридцати метрах. Стоит. Машина. Выпущенная. На заводе. Который откроют. Лет. Через. Пять, – четко и раздельно, чуть ли не по слогам, объяснил Саша.

– Уверен? – вопрос я задал, прямо скажем, идиотский, что немедленно отразилось на лице командира и друга. – Народ рядом есть? – я тут же постарался исправиться. – Пойдем и посмотрим, а то и расспросим. Может – это такие же бедолаги, как и мы? А если что, то мы и сами с усами! – заметив сомнение на лице собеседника, я выразительно похлопал по ствольной коробке ППД.

К машине мы вышли, сделав приличный крюк, с тем расчетом, чтобы оказаться сзади и отрезать противнику путь возможного отступления. С моего места разобрать, есть ли ктонибудь в кабине или нет, не получалось – уж очень, высоко от земли она находилась. На широком и длинном полуприцепе, покоившемся на множестве колес, стоял какойто непонятный механизм, о назначении которого я бы сказать ничего не смог. К тому же груз был тщательно закрыт брезентом. Фермер знаком показал, что придется подойти поближе.

Я иду справа от машины, а он, соответственно – слева. Вжимаю в плечо автомат – я всетаки не такой быстрый как напарник. Это Саше свою СВТ вскинуть не проблема, а я боюсь не успеть.

Шаг – тишина вокруг, лишь чуть слышно скрипнул песок под ногой. Второй – ничего. Третий… До кабины еще пять. Или шесть.

Шорох слева! Я не вижу, да и командир там, но все равно непроизвольно дергаюсь.

– Тю, хлопцы! Вы чего, в войнушку, да? – Голос ни разу не испуганный, скорее даже радостный, но нервы и так на пределе. С трудом удержал палец на спуске! – Вы чо? Я «хендэ хох»! В натуре, без шуток!

Я выскочил изза машины и увидел коренастого мужика, стоявшего с поднятыми руками на обочине дороги. Вислые усы, популярные в Белоруссии, короткая стрижка, синяя куртка из грубой ткани вроде брезента, джинсы! Точно! Классический крой, хорошо видна фактура саржи. [365]Вот только цвет серозеленый. Если судить по тому, как мужик косится кудато влево – Саша как раз там и стоит и, наверняка, держит незнакомца на прицеле.

– Не, я и не знал, что у вас тут игра!

«Игра? Какая, на хрен, игра?»

– Вы не знаете, где тут семнадцатый участок леспромхоза? – мужик явно любитель поговорить, но и жизнью битый, стоит и не дергается. Права не качает. Но я мог и погорячиться – уже давно все воспринимаю через призму войны. А вдруг он действительно считает, что мы в какуюто игру вроде изрядно позабытого на фоне всего произошедшего за два последних месяца страйкбола, играем.

– Ты кто? – Голос Фермера глух и хрипл.

– Водитель. В автохозяйстве работаю. Вот – везу агрегат пилильный на делянку, – вислоусый, не опуская рук, пальцем показал на прицеп.

– Тотен, проверь!

– Э, чего проверятьто? – возмутился мужик. – Если надо, могу накладные показать. Путевой лист… Но тогда уж и вы документ какой предъявите, что проверять могете. А то кто вас знает?

Вместо ответа Саша выразительно покачал винтовкой.

– День сегодня какой? – Негоже поперед командования в пекло лезть, но вопрос просто жег мне язык.

– С утра двадцать восьмое было… Вы чего, хорошо вечерком посидели? Неправильно это – в воскресенье наклюкиваться… Суббота на то есть!

«Не, точно мужик безбашенный – на него два ствола глядят, а он о вреде выпивона в воскресенье поучает! Хорошо, что я еще не спросил, какая это планета?» Но от ощущения общей неправильности происходящего по спине пробежал холодок. Заметил я за собой такое новое свойство. И даже не раз об этом думал. Правда, кроме скороспелого вывода, что это изза общих переживаний «чувство опасности» так трансформировалось, так ничего и не придумал.

– Августа?

– Ну да! Чего же еще?

– А год какой? – тут уже не выдержал Саша.

– Вы чего мужики? – «Пленный» даже руки от удивления опустил. – Две тысячи восьмой.

– Твою мать! – выдохнули мы одновременно с Фермером.

Глава 19

Москва, улица Дзержинского, дом 2.

1 сентября 1941 года. 18:43.

– Как дела? – Может, Эйтингон и постучался, но, погруженный в свои невеселые мысли, Павел это пропустил.

– Как сажа бела… А у тебя чего?

– Через неделю уезжаю.

– Всетаки решилось?

– Ага. Так чего пригорюнилсято? – Наум последние три дня был занят организацией собственной поездки в Турцию, для чего пришлось встречаться и общаться с добрыми двумя десятками людей, так что в отделе появлялся лишь набегами.

– «Странники» не вышли на связь.

– Да ну! – Заместитель отодвинул стул и сел рядом. – Сколько сеансов пропустили?

– Один плановый и четыре резервных. Радисты говорят – на частотах глухо. Последний сеанс был двадцать шестого ночью. Передали солидный такой кусок…

– Думаешь, взяли их?

– И это самый лучший вариант… – Судоплатов резко мотнул головой. – Черт, что несуто?! Какой лучший?!

– Паша, не бесись, – Эйтингон успокаивающе положил ладонь на плечо товарища. – Что, считаешь, изза такого срыва им верить перестанут?

Вместо ответа Павел кивнул.

– А вот это вряд ли! Они уже столько наворотили, что… – он на секунду задумался, – уже не вычеркнешь! Ты не в курсе случайно, нет ли в тех краях какихнибудь групп? Наших, армейских, подпольщиков, в концето концов? Пусть поищут. – Эйтингон постучал пальцем по столу. – Кстати, Паша, ты не думал, что у них могла просто рация сломаться или батареи накрылись?

– Сломаться могла, а про батареи… Помнишь, что Зайцев рассказывал? Какое у них специальное устройство?

– Это которое цепляется к автомобильному аккумулятору и от него практически любую рацию можно запитать?

– Да.

– Ну, значит, трансформатор этот сломался… Ты с летунами договорился?

– Да. Готовы.

– Значит, сиди и жди! А теперь мне с тобой о другом поговорить надо…

Москва, улица Дзержинского, дом 2.

1 сентября 1941 года. 19:43.

– Товарищ нарком, разрешите? – Берия, внимательно изучавший какието бумаги, закрыл папку и махнул рукой, разрешая войти.