КАКИМ БЫ ПОЛОТНОМ

Каким бы полотном батальным ни являлась советская сусальнейшая Русь, какой бы жалостью душа ни наполнялась,     не поклонюсь, не примирюсь со всею мерзостью, жестокостью и скукой немого рабства — нет, о, нет, еще я духом жив, еще не сыт разлукой,     увольте, я еще поэт. Кембридж, Масс., 1944 г.

О ПРАВИТЕЛЯХ

             Вы будете (как иногда                      говорится)      смеяться, вы будете (как ясновидцы          говорят) хохотать, господа, —                  но, честное слово,                у меня есть приятель,                        которого привела бы в волнение мысль поздороваться  с главою правительства или другого какого                     предприятия.       С каких это пор, желал бы я знать,                    под ложечкой           мы стали испытывать вроде      нежного бульканья, глядя в бинокль          на плотного с ежиком в ложе?                    С каких это пор            понятие власти стало равно           ключевому понятию родины?           Какие-то римляне и мясники,       Карл Красивый и Карл Безобразный,            совершенно гнилые князьки,           толстогрудые немки и разные         людоеды, любовники, ломовики,           Иоанны, Людовики, Ленины,      всё это сидело, кряхтя на эх и на ых,            упираясь локтями в колени,           на престолах своих матерых.            Умирает со скуки историк:           за Мамаем всё тот же Мамай.       В самом деле, нельзя же нам с горя        поступить как чиновный Китай,       кучу лишних веков присчитавший            к истории скромной своей,          от этого, впрочем, не ставшей               ни лучше, ни веселей.         Кучера государств зато хороши       при исполнении должности: шибко         ледяная навстречу летит синева,        огневые трещат на ветру рукава…        Наблюдатель глядит иностранный  и спереди видит прекрасные очи навыкат,     а сзади прекрасную помесь диванной        подушки с чудовищной тыквой.            Но детина в регалиях или                 волк в макинтоше, в фуражке с немецким крутым козырьком,        охрипший и весь перекошенный,        в остановившемся автомобиле —                или опять же банкет              с кавказским вином —                          нет.               Покойный мой тезка,          писавший стихи и в полоску,          и в клетку, на самом восходе         всесоюзно-мещанского класса,              кабы дожил до полдня,          нынче бы рифмы натягивал               на «монументален»,                 на «переперчил»                    и так далее. Кембриджу Масс., 1944 г.[9]

К КН. С. М. КАЧУРИНУ

1 Качурин, твой совет я принял и вот уж третий день живу в музейной обстановке, в синей гостиной с видом на Неву. Священником американским твой бедный друг переодет, и всем долинам дагестанским я шлю завистливый привет. От холода, от перебоев в подложном паспорте, не сплю: исследователям обоев лилеи и лианы шлю. Но спит, на канапе устроясь, коленки приложив к стене и завернувшись в плед по пояс, толмач, приставленный ко мне. 2 Когда я в это воскресенье, по истечении почти тридцатилетнего затменья, мог встать и до окна дойти; когда увидел я в тумане весны и молодого дня, и заглушенных очертаний то, что хранилось у меня так долго, вроде слишком яркой цветной открытки без угла (отрезанного ради марки, которая в углу была); когда все это появилось так близко от моей души, она, вздохнув, остановилась, как поезд в полевой тиши. И за город мне захотелось: в истоме юности опять мечтательно заныло тело, и начал я соображать, как буду я сидеть в вагоне, как я его уговорю, но тут зачмокал он спросонья и потянулся к словарю. 3 На этом я не успокоюсь, тут объясненье жизни всей, остановившейся, как поезд в шершавой тишине полей. Воображаю щебетанье в шестидесяти девяти верстах от города, от зданья, где запинаюсь взаперти, и станцию, и дождь наклонный, на темном видный, и потом захлест сирени станционной, уж огрубевшей под дождем, и дальше: фартук тарантасный в дрожащих ручейках, и все подробности берез, и красный амбар налево от шоссе. Да, все подробности, Качурин, все бедненькие, каковы край сизой тучи, ромб лазури и крап ствола сквозь рябь листвы. Но как я сяду в поезд дачный в таком пальто, в таких очках (и, в сущности, совсем прозрачный, с романом Сирина в руках)? 4 Мне страшно. Ни столбом ростральным, ни ступенями при луне, ведущими к огням спиральным, ко ртутной и тугой волне, не заслоняется… при встрече я, впрочем, все скажу тебе о новом, о широкоплечем провинциале и рабе. Мне хочется домой. Довольно. Качурин, можно мне домой? В пампасы молодости вольной, в техасы, найденные мной. Я спрашиваю, не пора ли вернуться к теме тетивы, к чарующему чапаралю из «Всадника без головы», чтоб в Матагордовом Ущелье заснуть на огненных камнях с лицом, сухим от акварели, с пером вороньим в волосах? Кембридж, Масс., 1947 г.[10] вернуться

9

Стр. 276. Строки 14–15: туристы, посещавшие советские театры, оставались под глубоким впечатлениием от увиденного там диктатора. Строка 35: вспоминается комическое заявление Сталина: «Жить стало лучше, жить стало веселей!» Строки 44–48: здесь на мгновение появляются советский генерал и Адольф Гитлер. Строки 49–50: наша последняя остановка — Тегеран. Строка 52: мелкокалиберный советский поэт, Владимир Владимирович Маяковский, не лишенный некоторого блеска и хватки, но роковым образом развращенный режимом, которому верно служил. Строки 58–59: «монументален» рифмуется довольно точно со «Сталин», а «переперчил» забавным образом перекликается с фамилией британского политического деятеля в неряшливом русском произношении.

вернуться

10

Стр. 278. Строка 1: Качурин, Стефан Мстиславович. Мой бедный друг, бывший полковник Белой Армии, умерший несколько лет тому назад в монастыре на Аляске. Только золотым сердцем, ограниченными умственными способностями и старческим оптимизмом можно оправдать то, что он присоветовал описываемое здесь путешествие. Его дочь вышла замуж за композитора Торнитсена. Строка 7: ссылка на известное стихотворение Лермонтова («В полдневный жар в долине Дагестана…»).