. . . . .

Флоренция, 22 января. Позавчера, когда я спускался с Апеннин, приближаясь к Флоренции, сердце мое сильно билось. Какое ребячество! Наконец на одном повороте дороги взорам моим открылась равнина, и я увидел издали неясную, темную громаду Санта-Мария-дель-Фьоре с ее знаменитым куполом, шедевром Брунеллески[226]. «Здесь жили Данте, Микеланджело, Леонардо да Винчи! — думал я. — Вот он, благородный город, царица средневековой Италии! В этих стенах возродилась цивилизация, это здесь Лоренцо Медичи[227] так хорошо играл роль монарха, создав двор, где впервые после Августа предпочтение отдавалось невоенным заслугам». Сердце мое переполняли воспоминания, я не в силах был рассуждать и предавался своему безумию, словно подле любимой женщины. Подъезжая к воротам Сан-Галло с их скверной триумфальной аркой, я уже готов был расцеловать первого встречного жителя Флоренции.

С риском растерять все мелочи, которые имеешь при себе во время путешествия, я оставил карету, как только закончились все формальности с паспортом. Я так часто рассматривал виды Флоренции, что знал ее заранее и мог ходить по городу без проводника. Я повернул направо и прошел мимо книжной лавки, где приобрел два описания Флоренции (путеводители). Лишь два раза спросил я дорогу у прохожих, ответивших мне с чисто французской учтивостью и с каким-то своеобразным акцентом. Наконец я достиг Санта-Кроче.

Там, направо от входа, гробница Микеланджело. Дальше гробница Альфьери работы Кановы: я сразу узнал величественную фигуру Италии. Затем я увидел гробницу Макьявелли, а против Микеланджело покоится Галилей. Какие люди! И вся Тоскана могла бы присоединить к ним Данте, Боккаччо, Петрарку. Какое необыкновенное собрание! Волнение мое было так велико, что граничило с благоговением. Религиозный сумрак этой церкви, ее простая деревянная крыша, ее незаконченный фасад — все это так много говорит моей душе. Ах, если бы я мог забыть!.. Ко мне подошел монах. Вместо чувства гадливости, почти доходящего до физического отвращения, я ощутил к нему нечто вроде дружеской симпатии. Ведь и фра Бартоломео ди Сан-Марко[228] тоже был монахом! Этот великий живописец открыл светотень, научил этой технике Рафаэля и был предшественником Корреджо. Я разговорился с монахом и убедился в его изысканной вежливости. Он был очень рад встретить француза. Я попросил его открыть для меня часовню в северо-восточном углу церкви, где находятся фрески Вольтеррано. Он провел меня туда и оставил одного. Там я уселся на ступеньках молитвенной скамейки, уперся закинутой назад головой в пюпитр, чтобы удобнее было разглядывать потолок, и любовался Сивиллами Вольтеррано, испытывая, быть может, самое сильное наслаждение, какое когда-либо получал от живописи. Я был уже охвачен некоей восторженностью при мысли, что нахожусь во Флоренции, в соседстве с великими людьми, чьи гробницы только что увидел. Поглощенный созерцанием возвышенной красоты, я лицезрел ее вблизи, я, можно сказать, осязал ее. Я достиг уже той степени душевного напряжения, когда вызываемые искусством небесные ощущения сливаются со страстным чувством. Выйдя из Санта-Кроче, я испытывал сердцебиение, то, что в Берлине называют нервным приступом: жизненные силы во мне иссякли, я едва двигался, боясь упасть.

Я сел на одну из скамеек, стоящих на площади Санта-Кроче, и с восхищением перечел стихи Фосколо, которые находились в моем портфеле: я не замечал их недостатков, мне нужен был голос друга, разделяющего мое волнение.

...Io quando il monumentoVidi ove posa il corpo di quel grandeChe temprando lo scettro a'regnatoriGli allôr ne sfronda, ed alle genti svela.Di che lagrime grondi e di che sangue:E l'arca di colui che nuovo OlimpoAlzò in Roma a'Celesti; e di chi videSotto l'etereo padiglion rotarsiPiù mondi e il Sole irradiarli immoto,Onde all'Anglo che tanta ala vi steseSgombrô primo le vie del firmamento;Te beata, gridai, per le feliciAure pregne di vita, e pe'lavacriChe da' suoi gioghi a te versà Apennino!Lieta dell'aer tuo veste la LunaDi luce limpidissima i tuoi colli Per vendemmia festanti; e le convalliPopolate di case e d'oliveti.Mille di fiori al del mandano incensi:É tu prima, Firenze, udivi il carmeChe allegro l'ira al Ghibellin fuggiasco,E tu i cari parenti e l'idïomaDesti a quel dolce di Calliope labbroChe Amore in Grecia nudo e nudo in RomaD'un velo candidissimo adornando,Rendea nel grembo a Venere Celeste:Ma più beata che in un tempio accolteSerbi l'Itale glorie, uniche forse,Da che le mal vietate Alpi e l'alternaOmnipontenza delle umane sortiArmi e sostanze t'invadeano ed areE patria e, tranne la memoria, tutto.. . . . .. . . E a questi marmiVenne sperso Vittorio ad ispirarsi.Irato a'patrii Numi, errava mutoOve Arno è più deserto, i campi e il cieloDesïoso mirando; e poi che nulloVivente aspetto gli molcea la cura,Qui posava I'austero, e avea sul voltoIl pallor della morte e la speranza.Con questi grandi abita eterno: e l'ossaFremono amor di patria...[229]

Через два дня воспоминание о всем перечувствованном вызвало у меня дерзкую мысль: для счастья лучше, говорил я себе, иметь бесчувственное сердце.

23 января. Весь вчерашний день я провел в какой-то мрачной задумчивости об историческом прошлом. Первый мой выход был в церковь дель Кармине, где находятся фрески Мазаччо. Затем, не ощущая в себе того расположения духа, какое надобно для созерцания картин дворца Питти или галереи, я отправился осмотреть гробницы Медичи[230] в Сан-Лоренцо и часовню Микеланджело, названную так из-за статуй, созданных этим великим человеком. Выйдя из Сан-Лоренцо, я стал наугад бродить по улицам. В глубоком безмолвном волнении (с широко раскрытыми глазами и не произнося ни слова) созерцал я эти дворцы, воздвигнутые около 1300 года флорентинскими купцами: это настоящие крепости. Вблизи Санта-Мария-дель-Фьоре (построенной в 1293 году) смотрел я на аркады в слегка готическом стиле, изящная стрелка которых образуется соединением двух кривых линий (подобно верхней части лилий, выбитых на пятифранковых монетах). Такую форму имеют все входные двери флорентийских домов. Но наши современники замкнули стеной аркады, окружавшие огромную площадь, посреди которой одиноко высится Санта-Мария-дель-Фьоре.

Я был счастлив, что никого здесь не знаю и ни с кем не должен разговаривать. Это средневековое зодчество целиком завладело моей душой: мне казалось, я живу во времена Данте. Сегодня у меня не возникло, может быть, и десяти мыслей, которые я не смог бы выразить стихами этого великого поэта. Мне даже стыдно, что я все время говорю о себе и могу прослыть эготистом.

вернуться

226

Брунеллески, Филиппо (1377—1446) — флорентинец, один из величайших итальянских архитекторов. Строитель купола флорентийской церкви Санта-Мария-дель-Фьоре, превосходящего купол св. Петра в Риме и считающегося чудом зодчества.

вернуться

227

Лоренио Медичи Великолепный (1449—1492) — правитель Флоренции; выдающийся политик, поэт, писатель, Лоренцо сумел придать необычайный блеск культуре в период своего правления.

вернуться

228

Фра Бартоломео ди Сан-Марко (1475—1517) — флорентийский художник. Превосходный колорист и рисовальщик; имел большое влияние на Рафаэля и Андреа дель Сарто.

вернуться

229

...Лишь памятник узрел я,Где прах того великого почиет,Что, умеряя скипетры владык,Срывал с них лавр и раскрывал народам,Откуда слезы и откуда кровь,И лик того, что в Риме для небесныхОлимп воздвигнул новый — ширь для взоров:Кипят народы под шатром эфирным,Все озаренные недвижным солнцем,Где ангел распростер бесчисленные крылья,Впервые проторив дороги неба.Счастливица, ликуй и черпай жизньВ блаженном воздухе, им омывайся,Струящимся с громадных Апеннин!В чистейшем свете и холмы твои,Сбор винограда празднуя, и долыС толпою хижин и оливных рощ,Свой дар цветочный небу воскуряют.Флоренция, ты первая внималаСтих беглеца, разивший гибеллина;И ты дала язык отчизны милойУстам нежнейшим Каллиопы, смогшейНагого в Греции, нагого в РимеПочтить Амура чистым покрывалом,Вернув небесной матери — Венере;Еще блаженней ты, собрав в едином храмеЕдинственный слав италийских круг,Нахлынувших от Альп, тебе послушных,От всемогущества, судеб людскихИзменчивых, от войн и от стихий,Всё, кроме памяти, покрыв собою.. . . . .. . . И приходил нередкоК тем мраморам Витторьо вдохновляться,Во гневе на родных богов безмолвноБродил, где Арно так пустынен, жадноГлядел в поля и в небо; не томимыйНикем живым, он забывал тревогу,Терял суровость, и лицо бледнелоСмертельной бледностью, светясь надеждой.В великих пребывает вечность: костиДрожат любовью к родине...(Перевод Ю. Верховского).

Витторьо — итальянский поэт Витторио Альфьери.

вернуться

230

Медичи, Козимо (1389—1464) — отец Лоренцо Великолепного, правитель Флоренции, сумевший сосредоточить в своих руках всю государственную власть. Называя глупцами тех, кто после смерти наградил его титулом отца отечества, Стендаль имеет в виду уничтожение городских вольностей, связанных с переходом власти в руки неограниченного правителя, каким был Медичи.