…Добежавшие до сошедшего с небес «ангела» потом охотно рассказывали за кружкой доброго вина почтительно внимавшим собеседникам, что ангел оказался вполне человековиден, только сильно изможден, слегка безумен на вид и в странной невиданной одежде. Первой вымолвленной им на грешной Земле фразой, как и положено посланнику Всевышнего, было:

– Господь завещал вам жить в мире – а вы в чем живете?!

«Пристрелите меня. Кто-нибудь, пожалуйста, пристрелите меня. Я больше не могу. Все равно ведь помру, так хоть не мучаться…»

– Резать, резать, немедленно резать! – почтенный врачеватель, араб родом, внушительно потрясал в воздухе черной бородищей и воздетым перстом. – Просто удивительно, как сей муж умудрился столь долго протянуть с подобным ранением, но сейчас выход один – резать! Немедленно. Иначе через день, самое большее – через два, отравленные кровь и желчь свернутся у него в жилах, и он скончается в непредставимых муках.

– А если – резать?..

– Тогда, если перенесет операцию, будет жить. Самое малое дня три после иссечения зараженной плоти. Потом, вероятно, все-таки умрет, но за три дня Аллах в неистощимой милости своей может явить нам чудо…

«У-у-у, всего одну пулю, неужели вам жаль единственной пули для верного камрада…»

Серж на удивление точно понимал, что умирает. Он сгорал в лихорадке, видел мир как сквозь запыленное мутное стекло и знал, что не дотянет до вечера. Заражение крови, излеченное полгода назад на Сицилии чародейством ныне покойного де Фуа, вернулось и впилось в него прогнившими зубами, распространившись во всему организму. Остановленная гангрена и сепсис наверстали свое, и бывший любимчик удачи барон де Шательро даже говорить не мог – только мычал сквозь сведенные спазмом зубы. Где-то высоко над ним ожесточенно спорили смутно знакомые голоса, решавшие его судьбу, а Сергей хотел только одного: чтобы этот кошмар закончился. И он закончился. Но не так, как ожидал путешественник во времени – мгновенной вспышкой и полетом сквозь черный туннель к недостижимому белому сиянию.

В громыхающую над ним разноголосицу вплелся еще один смутно знакомый голос – ворчливое старческое бормотание. Потом разом сделалось как-то очень уж тихо, и на лицо Казакова легла прохладная тень.

– Ох и тяжко ты страдаешь, человече, – прогудела тень. – Может ли смиренный раб Божий облегчить твои страдания?

– Можешь, – собрав все силы, прохрипел Казаков. – Там… в котомке… пистолет… Пристрели…

Неведомый собеседник аж поперхнулся от возмущения.

– Да ты… чего просишь?!

– Милосердия прошу, – выдохнул Казаков. – Больно ж как, ах зараза…

– Я те дам милосердие, – раздраженно бормотал голос. Отчего-то в воспаленном мозгу Казакова возник отчетливый образ – пожилой хирург перед операцией тщательно моет руки, осматривает сверкающие ряды инструментов… – Я тебе такое милосердие покажу… Больно – терпи, на то и мужик! И не зараза, а infectia gangraina, «антонов огонь», просторечно выражаясь… Раненого добить, ты посмотри на него… Что я тебе – наемник какой аль мавр некрещеный? Не-ет, я тебе святой отшельник отец Колумбан… Милосердие ему… Вот тебе мое милосердие!..

Казаков аж выгнулся на койке, давясь воплем – такая боль прошила от пяток до макушки, будто жидкий огонь затопил каждую жилку в теле. И тут же отпустило, накрыло ласковой прохладой, и избавление от этой боли было тысячекратно сильней всякого иного наслаждения. Пришла вдруг невероятная легкость, и сквозь эту неземную негу – быть снова здоровым! – настойчиво пробивался ворчливый басок:

– Вот так-то лучше, а то – пристрели… Эх, молодежь, киники все через одного!

– Святой отец, – взволнованно сказал совсем рядом другой голос, с сильным немецким акцентом, – с ним все будет в порядке?

– До ста лет доживет, если сызнова под стрелы не полезет, – заверил удивительный лекарь. – Теперь ты… ангел Божий. Полежи-ка смирно!

– Да я вроде бы помирать не собирался, отче, – отчего-то запротивился Гунтер. – Нога – ерунда, сама срастется. Шина вроде грамотная…

– А как же, непременно срастется. Через пару месяцев да криво. Ну, подумаешь, будешь хромать слегка, да болеть будет в непогоду, да на коня больше не сядешь, а так – непременно… Еще позвоночник твой у меня си-ильные сомнения вызывает. Трещинки в нем, в позвоночнике. Ударился ты сильно, когда с дракона-то спрыгивал. Сейчас еще терпимо, а вот годика через три может и паралич приключиться, но опять же воля твоя, скажешь – не трону. Хочешь так? Не хочешь? Тогда тихо лежи, терпи…

Неохотно выныривая из своего локального рая, Казаков открыл глаза. Россыпь цветных пятен в поле зрения потихоньку сложилась в знакомые образы: вот слезает со стоящего напротив лежака рыжий летчик, осторожно наступает на ногу, пока еще замотанную в лубок, потягивается, недоверчиво мотает головой: не больно! А вот – отец Колумбан, широкая спина, серая ряса и борода лопатой, скромно отходит в сторону, держа руки на отлете, точно как тот хирург из давешнего казаковского видения…

– Я живой, – неуверенно попробовал на вкус слова и ощущения Казаков.

– Ага, – охотно подтвердил отец Колумбан. Полотнища шатра хлопали на ветру, сквозь входной проем был виден кусочек ослепительно-голубого моря. – И проживешь еще изрядно, коли так будет угодно Господу, и ежели не станешь заключать необдуманных союзов.

– Вы меня вылечили! – Серж рывком сел на своем лежаке. Левая рука все еще побаливала – точно он отлежал ее, и теперь под кожей бегали полчища холодных мурашек. Но расползшейся от плеча до локтя мокрой багровой язвы больше не было. – А я уж думал, все – звиздец…

– Отец Колумбан в святости своей и по Божьей милости сотворил чудо, – отчего-то в голосе германца совершенно не чувствовалось энтузиазма. А вот «заново родившийся» Казаков с каждой секундой преисполнялся неудержимой радостью.

– Истинно так! – пылко подтвердил он. – А то, что отец Колумбан здесь, в Акке – это чудо еще того покруче! Святой отец, неужели вы покинули Нормандию и отправились в путь вслед за нами?

– Можно сказать и так, – хмыкнул старец.

Реакция чудесно излеченного Казакова была, в общем-то, вполне предсказуемой. Экспансивный польский барон, вскочив с лежака, бросился пожимать руку своему избавителю. И вновь оторопел, да похлеще прежнего – его пальцы, встретившись с широкой мозолистой ладонью святого отшельника, без малейшего сопротивления прошли насквозь, как через дым.

– Серж, отец Колумбан умер, – хмуро произнес Гунтер. Отшельник поскучнел лицом и спрятал руки за спину. – Он был убит разбойниками после нынешнего Рождества. Нападавшие отыскали и увезли фугас от «Юнкерса». Это было сделано по приказанию существа, известного нам как…

– …Как мессир де Гонтар, – сказал Сергей примороженным голосом, странно глядя на «тень отца Колумбана». – А также Мефистофель, Воланд и прочая, и имя им – легион. Подробности опустим. Та-ак… И какая легенда на этот раз?

– Ты о чем? – быстро спросил Гунтер.

– Да все просто, герр обер-лейтенант, – мрачно усмехнулся Казаков. – Профессиональная паранойя. Уже лечили меня как-то наложением рук, было дело, – он многозначительно похлопал себя по левому плечу, на котором от страшной гниющей раны остался аккуратный розовый шрам. – Потом спросили… кой-каких услуг, ага. А тут не какой-нибудь де Фуа, тут целый настоящий святой, да еще и в посмертии явился – значит, дело серьезное. И вот мне ужасно интересно: что от нас на сей раз потребуют в оплату за чудо? А, отче? Почем нынче чудеса?

Гунтер странно хмыкнул – так, словно бы Казаков только что выразил его собственные мысли. Отец Колумбан сперва не на шутку насупился, а потом только рукой махнул.

– Диву даюсь, человече, – прогудел он, – и как это ты «темной фигурой» не стал? Все задатки к тому. И должен был бы, по всему. Глумец ты, безбожник, киник и скептик, да еще никакого уважения к старшим. А вот, поди ж ты – недооценил нечистик и тебя, и этого рыжего, а свои силы, как всегда, переоценил. Не иначе, чувство твое к прекрасной деве…