«В Финляндии, где ездят на санях…»

В Финляндии, где ездят на санях, В стране суровой снега и гранита, В стране озер… Нет, только дым и прах Слепят глаза мне. Навсегда забыты И монастырь, и звезды без числа Над лесом снежным. В городе далеком Колокола звонят, колокола — Не над московским варварским востоком Серебряный средневековый звон Колеблющийся воздух раздвигает. Не надо смерти, гробовых имен, Сегодня Библия меня пугает Безмерным, трудным вымыслом своим, Тысячелетним бредом. Нет, не надо! Я потерял мой путь в Иерусалим: Жестокий страж пасет людское стадо, Века летят, летит по ветру пыль, Шумит судьбы кустарник низкорослый… Давно завял и вырос вновь ковыль В скалистой Таврии, где мальчиком, как взрослый, С Горацием иль с Гоголем в руках Сидел я на кургане утром ранним. Два голоса звучали мне в веках — И скиф, и римлянин. Еще в тумане, В чуть намечавшейся душе моей Я смутные предвидел очертанья, Внук Запада, таврических степей Я раннее узнал очарованье. Незримая Италия моя Над крымскими витала берегами; Через века к ней возвращался я; В степи с украинскими казаками Я дикость вольную переживал, Я верил в духов страшных и чудесных, Бродя осенним вечером меж скал, Незримо я касался тайн небесных, Загробных, страшных теней бытия, Видений без конца и без начала. Порою, вечером, сестра моя Играла на рояли. Ночь молчала. И, как снежинки, бурей ледяной Потоки звуков — целый мир нездешний Вдруг прорывался, был передо мной. Я забывал тогда о жизни внешней, Я становился чистым и святым, Я трепет чувствовал одуховленья… Всё — только тень. Всё это — прах и дым, Бесплодное мечтанье вдохновенья.

«В содружество тайное с нами…»

В содружество тайное с нами Вступают вода и земля, Заката лиловое пламя Ложится на борт корабля. Весь белый, трубя на просторе, Он к пристани дальней плывет, А здесь — только небо и море И ветра высокий полет. Прибрежные скалы ласкает Волны набегающий шум И синяя мудрость морская Сильней человеческих дум.

«Ветки устало качаются…»

Ветки устало качаются В мокром, печальном саду Светлое лето кончается Ветер приносит беду. В час темноты изнурительной, Грустную ноту ведя, Осени шепот томителен В медленных каплях дождя. Слушаю сердцем молчание, Прошлое встало со дна, Прошлое в ясном сиянии — И тишина, тишина.

«Есть поверье: чувствуя, что он…»

Есть поверье: чувствуя, что он Смертью близкой будет поражен, Раненный предвиденьем беды, Коршун ищет близости воды. И, найдя, кружит, и вдруг полет Сразу и навеки оборвет И, раскинув крылья, с высоты Падает в прибрежные кусты. Так и я, к тебе свой путь прервав, Упаду среди недобрых трав, Так и я, сыграв свою игру, В воздухе высоком не умру.

«Женщине, которой Гумилев…»

Женщине, которой Гумилев О грифонах пел и облаках, Строю мир я выше облаков В сердце восхищающих садах. Говорю ей: «Есть для нас страна — Душу вынем и туда уйдем: Выше страха, выше смерти, выше сна Наш прекрасный, наш небесный дом. Помнишь, в древности мы были там. Словно в воду звездные лучи, Нисходили к смертным дочерям Ангелы бессмертные в ночи. Вспомни — в древности и ты была Ярче звезд для Ангела Луны, И теперь еще добра и зла Над тобой два света сплетены». Но она грустна и смущена — «Разве можно верить — просто так?» Медленным движеньем у окна Крылья-тени вскинула во мрак. Слушает — и не находит слов, Смотрит, но в глазах печаль и страх, Женщина, которой Гумилев О грифонах пел и облаках.

«Как можно спать, когда кругом война?..»

Как можно спать, когда кругом война? Как можно лгать, надеяться и верить? Ведь безразличье — страшная вина… А дни мои — какой их мерой мерить? — Забота о себе, и нищета, Унылый труд, болезни, раздраженье… Как можно жить? Ведь это — пустота, Предельный мрак, слепое униженье, Удел Червя, улитки… И к чему Всё «высшее», всё «гордое», все строки… (Дождь. Капли глухо падают во тьму.) Но я живу. И воздух Твой жестокий Дыханию привычен моему.

«Когда-нибудь опять весне и свету…»

Когда-нибудь опять весне и свету С открытым сердцем рада будешь ты; Когда-нибудь — как странно думать это — Под новым солнцем расцветут цветы. И мир усталый, бурей потрясенный, Забудет всё, и холод и войну. И этот век, тревожный и смятенный Как мудрый старец, отойдет ко сну.