Товарищ

Посвящается Максу Потёмкину

Эта Москва — для бескожих Нас, Втиснутых в пару тел. Ночь под ногами хрустит, что наст. Взял бы — да полетел Каждый — из идущих двоих, Из идущих — вдвоём. Только вот — недовыдоив Суть из себя — живьём, — Не воспаришь. Эх, жесток тариф: В теле, данном внаём, Я, проводница Словес Твоих, —  Уж на суде Твоём. В ногу со мною шагает друг — Тяжко, как на войну; Пара — нас разделяющих — рук Пёрстно срослась в одну. Друг, как и я, исторгает пар — Сутью из всех пор, Ведь и другу плоть — скорлупа, Сквозь которую — пой. С другом бредём мы: он да я, Вслух не дивясь родству, И выпускаем Твою явь Словом в нашу Москву.

Заклинатель змей

Там, в голове, тараканов пожрали змеи, Мыслями после слепыми скрутясь в клубок. Надо б изжить окаянных — да всё не смею: Я ведь и им-то — весьма кривобокий Бог. Знай извиваются, тел не щадя осклизких; Сыто шипят: мол, не смеешь — и дале не смей… Где твои очи цвета сентябрьских листьев? Где ты, святой заклинатель моих змей?..

Чайка танцует

Чайка танцует!.. Смотрите: танцует чайка — Там, за кормою, метрах от силы в трёх. Плавно — ловчее, чем вольная половчанка, Пылом — плачевней, чем уличный скоморох. Белая духом — с лаской отцовской, былинной Пляс свой глядит в голой глади — сквозь вечера: В водах речных, отливающих мокрою глиной — Той, что молчит человечьим рукам гончара. Смотришь безвыдохно, взгляд отвести не смея: Плоть искупав искупительной смертью дня, Что остывал, горизонтову кривь кровеня — Чайка танцует, как самая Саломея; Там, за кормой, на глазах у праздных людей, Прозою взора прозревших для этого танца, С плеском вершит ослепительный пляс святотатца Та, до которой — лишь пара шагов по воде.

Кажет бессонница сотню своих языков

Кажет бессонница сотню своих языков, Пляшущих дерзко в разинутом зеве камина; В рот ему смотришь — томно, неутомимо… Кровью хмельною в очи плюётся альков — Так, что созрелое зарево по небосводу Скул твоих — жгучей слюною цветёт, ведун. В алое вольное пламя глядишь, как в воду, Полувнимая пылу палимых в аду. Сидя на корточках, хрупким хребтом сгорбясь, — В пекло — главой ты, во львино-ревущий рот. Слушаешь… — Их, заточённых в посмертный грот: Слушаешь каждый до крика расплавленный голос Слушаешь, глядя, как в воду. А та — кругами: Кольцами скорби в количестве девяти. Спи, искупавшись в горе и перегаре. Нет, не жалей. Нет, не желай — войти.

Мечта

Мальчик, в душу глядящий небесным долинам, Ветра их выси своим парусам взалкав — Свет да сойдется клином тебе журавлиным На том, что сильнее синицы, смятой в руках!.. Ты, отгуляв по рукам сгурьбившихся грабель, Лбом посинел — в синь безвременную влюблён!.. Мальчик мечтал построить летучий корабль И не заметил, как сам воспарил кораблём. Мальчику взрослые выли, мол, нет в том пользы; Мол, «малой, разобьёшься — не очумей!..» Только рождённому реять — совестно ползать: Гордому судну и дно милее, чем мель. Небь океановой пьянью в очах зеленится, Не сберегли окаянного, не сберегли!.. …Глянь: на земле, какой предаешь синицу, Вкруг-то тебя гнездятся твои журавли!..

В сизой тоске сизифишься, словно в СИЗО

Стефании Даниловой посвящается.

В сизой тоске сизифишься, словно в СИЗО; Греет балкон безлюдный тебя в ладонях. Знаю: суда ожидаешь, как гарнизон — Вражьей атаки да писем, ещё-не-вдовьих. Солнце грузно садится за горизонт; Скатится в «пацталом» — приговор отдолдонив. Это твоё — заключение; ясно ежу: Жаждешь вердикта, в решётку балкона кидаясь. Бог тебе шепчет закатом: «Освобожу!..» — Жёлтым, подобным множеству, словно китаец. …Боженьке мил — обожавший. Искрясь, в абажур Заточена не будешь навеки, таинств Счастия не вкусившая, вольных, как танец. «Освобожу. Слово чести: освобожу!..» …Стрелы Амур окунает в кадаверин; Две уж торчат из груди твоей. Небо — в помощь. Мечешься, мучась. Но верь: у тебя внутри Ввек не увянет живучей души спорыш. А про «обняться некем» — не говори. Не говори, покуда меня — помнишь.