Однажды у железнодорожного вокзала Крюк посадил в свою автомашину пассажира, в котором даже самый невнимательный наблюдатель без труда опознал бы чистокровного баскенца.

Дело было в канун Дня Объединения, и город, в котором жил и работал Крюк, демонстрировал всем желающим уже надетое праздничное убранство. На мачтах освещения реяли марьяжи из государственных флагов и флагов административного кантона. Яркие перетяжки провозглашали здравицы по адресу семьи братских народов. Красочные плакаты в эпическом ключе представляли хрестоматийные моменты исторических событий: знаменитое рукопожатие отцов-основателей НДФ, портреты Тельрувза в форме бойца-федералиста, репринтные воспроизведения призывов записываться добровольцем в Объединительную Армию, и, наконец, воздвижение группой солдат-победителей знамени над обрывом к морю, у которого сложили свое оружие последние отряды сепаратистов…

Отчасти из любопытства, отчасти по привычке, Крюк время от времени через зеркало заднего вида бросал взгляды на лицо сидевшего на заднем сидении пассажира. Все выражение этого лица — от прищура льдисто-голубых глаз до натянутости плотно сжатых губ — выражало брезгливое неприятие вакханалии политического украшательства, мелькавшего за стеклами автомашины. Даже ритуальная косичка, пущенная, как и положено, поверх правого уха баскенца, казалось, презрительно вздрагивала всякий раз, когда колеса такси подскакивали на незначительных неровностях городского асфальта.

Крюку пришло в голову, что именно в баскенце ему, возможно, удастся найти себе единомышленника по части отношения к федерализму, и он изменил обычной для маами привычке помалкивать. «У меня ведь, в отличие от баскенца, национальность на роже не написана, — пронеслось у него в голове — а таксист-болтун дело, как раз-таки обычное».

— И как вам это нравится? — для затравки произнес Крюк таким тоном, который никак не позволял заподозрить вопрошавшего в том, что ему самому хоть сколько-нибудь нравится то, о чем он спрашивал, что бы это ни было.

— Что вы имеете ввиду? — весьма холодно откликнулся баскенец.

— Ну, вот это… все… — Крюк мотнул головой в сторону очередного, проплывавшего мимо транспаранта.

Баскенец коротко и недовольно дернул плечом, но отделаться какой-нибудь формально лояльной фразой от навязавшегося собеседника не пожелал.

— Это — не мой праздник, — отозвался он настолько неприязненно, что в любой иной ситуации привело бы к прекращению разговора. Однако здесь был как раз тот самый случай, когда явный выпад прозвучал для вопрошавшего сладкой музыкой.

— И не мой! — с мрачным подъемом сообщил Крюк. — Меня ото всего этого, — он снова мотнул головой в сторону, — тошнит!

— Что так? — саркастично, но, вроде бы без прежней неприязни поинтересовался баскенец.

— Я — маами! — ответствовал Крюк столь напыщенно, как если бы сообщал, что является наследным принцем.

На баскенца такое признание не произвело особого впечатления. Он несколько скривился лицом и высказал свое суждение по поводу услышанного откровения:

— Я знаю тыщу маами, которые «от всего этого», — и баскенец, передразнивая Крюка, мотнул головой, — в восторге. Мало того, они часть системы, и даже ее опора…

— Знаю, — перебил Крюк. — Но я не из таких. Мой дед воевал против федерации. А отец в свое время работы лишился за сепаратистские убеждения. И таких как я — много!

— Что-то не видать! — все еще иронично, но уже почти весело подхватил баскенец. — Вы, маами, вообще, странные какие то… Духа в вас единого нет. Вот мы, баскенцы, всегда едины.

— Ага! — не преминул осадить возгордившегося пассажира Крюк, — Во время объединиловки, помнится, все как один к федералистам кинулись! Мне дед рассказывал, как резаться с вашими приходилось…

— Ты язык-то попридержи, — озлобился баскенец, забыв про обращение на «вы», — на дорогу, вон, лучше смотри! — но, немного помолчав, посчитал необходимым подвести теоретическую базу под отступничество предков. — Мы, баскенцы, всегда исходим из собственного интереса. Это высшая национальная политика. Когда выгодно — заключаем союз хоть с Черным Духом, когда не выгодно — бьем кого угодно, хоть тех же федералов, и в хвост и в гриву! Мы, между прочим, последними в состав империи вошли — помнишь? Вы, маами, к тому моменту уже лет триста под пятой сидели. И еще триста лет просидите! А мы… Наверняка ведь знаешь, что у нас сейчас твориться?

Собственно, все знали. И Крюк, конечно, знал. Поэтому и заговорил с баскенцем.

Будучи истинным маами, Крюк не стал горячиться в ответ на вспышку собеседника и предложил примирительный тон, впрочем, также отказавшись от дистанцирующего «вы».

— Ну, в общем, в чем-то ты прав, брат… Меня наши тоже иногда бесят. Такие кули бывают — не растолкаешь. Все с оглядкой. Дождутся, пока их на тачку всех погрузят и свезут куда-нибудь. Я вам, баскенцам, прям завидую. Дела хочется. А у нас в землячествах — болото какое-то… Тьфу!

Между разговором такси достигло пункта назначения, и Крюк с искренним сожалением подытожил:

— Ну вот… Приехали… Даже жаль. А то и поговорить по душам не с кем. Одни верноподданные кругом…

Баскенец, не отвечая, молча отсчитывал деньги. Но, уже передав Крюку купюры и мелочь, он не спешил открыть дверь и уйти.

— Вот что, хм… брат! — обратился он к Крюку. — Ты, вообще-то, гляди, не откровенничай так уж слишком с первым встречным: нагореть может. Сечешь?

— У меня вообще-то мозги есть. Я редко с кем откровенничаю. Но с тобой — можно. Или я не прав? — поддел Крюк.

— Да прав, прав…

Как бы сомневаясь в чем-то, как бы принимая какое-то решение, баскенец на короткое время замолк, а потом, видимо, определившись, заговорил вновь:

— Хочешь, я поговорю кое с кем, насчет тебя? Насчет настоящего дела?

— Да. Хочу! — без раздумий и совершенно искренно ответил Крюк.

— Ну ладно… — вновь будто бы медленно соображая что-то проговорил Баскенец. — Тебя где найти можно?

— Ну, я, когда свободен, на муниципальной стоянке бываю, у вокзала. Да что я, в самом деле! Вот! — и Крюк протянул баскенцу карточку с телефоном диспетчерской и своим домашним номером.

— Понятно… — вновь раздумчиво протянул баскенец и подытожил, — если что, тебе позвонят и скажут, что от меня.

На прощанье он протянул таксисту руку и коротко назвался:

— Дадуд!

Глава 15. Подсечка

О неудаче группы Тиоракиса на железной дороге Дадуд узнал в тот же день из теленовостей и… испытал некоторое облегчение.

Неуязвимость этого отряда боевиков на фоне тех трудностей, которые испытывали все остальные, начинала его настораживать. Было в этом что-то не вполне естественное. Что-то вроде идеально ровной и картинно-зеленой полянки посреди неопрятного полусгнившего леса. И ступать всей ногой на эту соблазнительную, с виду совершенно твердую и удобную поверхность не хотелось.

Вообще-то, Тиоракис нравился Дадуду. Нравился заочно, поскольку лично они не встречались. Из отчетов нелепо погибшего от дурацкой болезни Вагда вырисовывался почти идеальный образ бойца: рассудительный, обстоятельный, аккуратный, умелый, имеющий по любому вопросу собственное взвешенное мнение, но при этом вполне управляемый, в меру смелый, а в необходимых (действительно — необходимых!) случаях и очень смелый… Да и «послужной список» Тиоракиса говорил сам за себя: безупречно точный курьер, непреклонный исполнитель акций, а вот теперь и отличный руководитель группы… Вроде бы все прекрасно. Однако Дадуду не были вполне понятны мотивы, приведшие Тиоракиса к столь активному участию в баскенском сопротивлении.

Ну, версенец, хотя и не чистокровный (по словам самого Тиоркиса — наполовину), ну, какие-то там семейные обиды на власть еще со Стиллеровских времен, ну, постоянное интеллигентское раздражение от великодержавных идиотизмов президента вкупе с «Объединенным Отечеством» и… все? Неубедительно это было как-то для Дадуда. Вот Увендра ему был понятен. Увендра был дурак и притом — с идейным заскоком. Такого может занести, куда угодно. А Тиоракис — другое дело. У Тиоракиса просто обязана быть какая-то сверхзадача. Может быть, честолюбие? Может, он рассчитывает сорвать куш в случае победы? Это Дадуду было бы вполне понятно. Он и сам надеялся сорвать куш. А вот Гамед, например, считает Тиоракиса отчаянным игроком. Есть такой род игроков: умелые, расчетливые, удачливые, могущие обуздать любые движения своей души и в то же время отдать все во имя главной страсти — самой игры. А не играть — не могут. Это часть натуры. Такая версия Дадуда тоже устраивала, но зато подразумевала вполне определенные сомнения: черт его знает, в какую игру и на чьей стороне может играть подобный тип?