Стаарз, успевший очень неплохо узнать Тиоракиса за время их совместной работы, сумел совершенно верно уловить настроение и внутреннее состояние своего агента. И старый гэбэровец хорошо понимал, что почти никак не может в этой ситуации помочь Тиоракису или каким-нибудь иным образом подтолкнуть к принятию нужного решения. Нужного — прежде всего для дела, разумеется! Ни шантаж (не тот случай и не тот объект), ни игра на честолюбии (все, что можно, — уже отыграно), ни патриотические воззвания (фальшиво они прозвучат в этой ситуации), ничто другое не годится в этот поворотный момент, когда человек взвешивает свои шансы на жизнь. Решение он может и должен принять только сам. Заставлять идти на такое силой, против воли — нельзя. Насильно загоняемый на смертельно опасную работу человек в состоянии запредельно трудного нравственного выбора вполне может повернуть и против своего загонщика. А вот это будет уже самый страшный провал! Нет, только сам!

Поэтому Стаарз, как бы оставляя за скобками внутреннюю борьбу, которую, совершенно очевидно, вел сам с собою его подопечный, максимально деловым тоном продолжил высказывать свои суждения по поводу вопросов, обозначенных Тиоракисом. При этом он понимал, что вопросы эти, скорее всего, возникли из продолжавшей теплиться где-то в глубине души его сотрудника полузадавленной надежды на счастливое и, можно сказать, чудесное избавление, с одной стороны, — от смертельной опасности, а, с другой, — от моральных терзаний, в случае получения команды «отбой» от вышестоящего руководства.

— Что касается продолжения игры, — рассуждал Стаарз вслух, — то здесь есть некая граница, определяемая поставленной конечной задачей. Наша задача дальнейшего развития комбинации не требует. Она требует ее завершения. А продолжение… Технически и исполнительски это, разумеется, интересно, но есть риск сделать за наших противников всю их работу… Вы меня понимаете, Ансельм? Самим полностью разрушить свою же крепость, — это хотя и эффективный, но несколько странный способ лишить врага удовольствия взять наши укрепления штурмом. Нас не поймут. Нас и так уже торопят. С самого верха. Они там, — Стаарз небрежно боднул большим пальцем правой руки воздух в направлении потолка, — общественного мнения опасаются… Особливо, в преддверии грядущих выборов. А мы с вами, Ансельм, играя, по необходимости, в поддавки с террористами, основательно потратили имевшийся у них кредит общественного доверия и, тем самым, повредили им в общественном мнении. В общем, ныне они хотят получить по счетам и, желательно, с большими процентами. А для этого нужна эффектная концовка. Я немного ерничаю, Ансельм, чтобы избежать патетики, но, в конечном итоге, речь действительно идет о доверии людей к государству, о стабильности режима и, следовательно, о благополучии нашей с вами Родины, кое вижу в отсутствии социальных бурь и революционных перемен. Вот так уж узко и примитивно я это самое благополучие понимаю…

Он говорил, не ожидая от своего задумчивого слушателя какой-то специальной реакции. Стаарз следил только за тем, чтобы в его речи не было слишком резкого давления в нужном направлении, которое иногда вызывает отторжение у самостоятельно мыслящих натур и может привести к обратному результату. В этих словах должна была присутствовать лишь некоторая тенденция, которая, войдя в дополнительный резонанс с движениями души и мысли Тиоракиса (хотелось бы верить!), поможет победить тем из них, что приведут к необходимому решению…

— А что будет с моей диссертацией? — совершенно неожиданно прервал разглагольствования куратора Тиоракис.

— М-м… Простите? — поперхнувшись каким-то словом, переспросил Стаарз.

— Неизвестно сколько я пробуду в Баскене, неизвестно сколько времени понадобится на завершение операции, неизвестно, когда я смогу появиться в университете. Ни Васода, ни Рамаха, ни Дадуда вопрос получения мною диплома, насколько я понимаю, не интересует. А меня — беспокоит. Что по этому поводу думает родное ведомство?

Несмотря на неожиданность вопроса, Стаарз испытал облегчение и радость. Сам вопрос и манера, в которой он был задан, свидетельствовали о том, что Тиоракис окончательно утвердился в том решении, которого от него ждали: он пойдет до конца.

— Вот уж по этому поводу, Ансельм, будьте абсолютно спокойны. Любой вариант: от отложения защиты на любой срок, если вы принципиально хотите писать магистерскую диссертацию сами, до заочной закрытой защиты. Сама диссертационная работа для этого последнего варианта, я вас уверяю, будет подготовлена по любой названной вами теме на самом высоком уровне. Можете не сомневаться.

— Хорошо. Тогда об этом после, — полностью входя в деловую колею, заключил Тиоракис. — Через четыре дня меня и Крюка будут ждать в Камне-на-Солях. Дорога туда занимает около полутора суток, так что времени для подготовки у нас в обрез.

— Понято, — очень сосредоточенно зафиксировал Стаарз и тут же спросил, — явки и пароли вам уже дали?

— Пока что только место встречи: у почты рядом с вокзалом. А в качестве пароля у меня Крюк. Будет встречать кто-то, кто хорошо его знает…

Против ожидания, явка, куда после встречи у почты, доставили Тиоракиса и Крюка, оказалось самой обыкновенной наземной фермой, располагавшейся километрах в десяти от городской черты.

Расхожий, опиравшийся на старую литературу стереотип рисовал баскенцев почти исключительно подземными жителями, в то время как подавляющее большинство из них давно имели постоянные жилища на поверхности, сохраняя родовые пещеры в качестве некоего вида дач. Этот процесс начался давно, сразу после окончания полуторавековой давности Пещерной войны, и грозил завершиться в ближайшие десятилетия, оставив подземный образ жизни лишь в качестве этнографического аттракциона для туристов.

Однако квашня баскенского сепаратизма, взбухшая на известном алмазно-урановом интересе, не только притормозила исход аборигенов из царства пещерных духов под вольные небеса, но и вернула многих из них, ставших на путь открытого вооруженного сопротивления федеральной власти, в старые крепости, созданные их предками в земных недрах.

Фермер, как и следовало предполагать, принадлежал к роду Ранох и активно помогал террористам ФОБ, занимаясь ближней разведкой и предоставляя свое хозяйство в качестве прикрытия для одного из промежуточных пунктов связи между подпольем, действовавшим на поверхности, и его руководителями, засевшими уже в самом настоящем подземелье. Этот человек, играя назначенную ему роль, демонстрировал максимальную лояльность властям, поддерживал самые добрые отношения с местной администрацией и военным персоналом всех ближайших блокпостов. Он сам и рабски послушные ему члены его многочисленной семьи являлись как бы привычным дополнением к унылому пейзажу каменистого плоскогорья и не вызывали особых подозрений у жандармских и военных патрулей, по десять раз на дню перемещаясь в наблюдаемой зоне со своими овцами, козами, расхристанными от нещадной эксплуатации грузовыми пикапчиками, груженными то сеном, то тюками с шерстью, то бидонами с молоком, то емкостями с водой… Грузы и их перевозчиков изредка и довольно формально обыскивали, но никогда ничего предосудительного не находили. Подвергаясь профилактическому обыску, баскенцы с фермы от мала до велика то ли доброжелательно, то ли издевательски скалились, вопрошая у мрачных солдат: «Чего ищешь, служивый? Может, помочь?»

Иногда на ферму наезжал зональный уполномоченный ФБГБ («зонуп»), который мало очаровывался внешней лояльностью хозяина, полагая, что гражданин сей, как минимум, «себе на уме», а то и чего похуже. Впрочем, зонуп подозревал в этих грехах любого баскенца. А фермер сажал «гэбэровца» в красный угол и отдавал приказ домашним принести ненавидимого «зонупом» баскенского национального хмельного пойла, основным сырьем для которого служили плоды какого-то местного кустарника и сыворотка козьего молока. По слухам, туда же, то ли для крепости, то ли для консервации, добавлялся помет местного эндемика — пещерной синей крысы. Уполномоченный подозревал, что над ним издеваются, но уличить в хозяина в подвохе не мог: гадость эта действительно была знаком баскенского гостеприимства. Правда, наиболее образованные и тактичные баскенцы, общаясь с иноплеменниками, лишь для проформы выставляли на стол сосуд со своим невероятным напитком, не стараясь навязать его употребление гостю. А фермер, быть может, разыгрывая наивную деревенщину, а, быть может, и в самом деле являясь таковой, стремился, чтобы зонуп обязательно отведал этой мерзости, намекая, что уклонение от угощения весьма обидно для гостеприимного баскенского дома.