Элиот потому и предпочитал Данте Шекспиру, что у первого "более мудрое отношение к жизни". У Данте за спиной "высшая" философия Фомы Аквинского, у Шекспира же — "запутанная", "беспорядочная" философия Ренессанса, состоящая из "лоскутов". Впрочем, и "Шекспиру повезло со временем. А нам — нет". Ведь стихи были повседневной частью жизни елизаветинцев, на улицах звучали песни и баллады, в театре — драмы в стихах. А кому они нужны сегодня "специалисту", "профессионалу", "винтику" отлаженной системы? Поэзия перестала быть формой общности людей. Между тем, "смерть поэзии — подлинная трагедия для человека". Не оттого ли "полые люди" и "бесплодная земля"?..

Для Элиота Гамлет — отправная точка на пути к Пруфроку. В нем нет христианского смирения и дантовской цельности. Сам он — "осколок систем", дитя неверия. Шекспир не может претендовать на роль духовного пастыря, ибо не знает "быть или не быть". Хотя Гамлет — "трудный орешек", в нем предпосылки Руссо…

У Шекспира Элиот приемлет мудрость и трагическую ясность последних пьес и сонетов — то, что сближает его с Донном. Любимая пьеса Элиота-Кориолан. В Бесплодной земле Элиот вспоминает "поверженного гордыней" Кориолана, который для него — символ личности, лишенной Бога. Элиот и сам думал написать поэму на эту тему, но исполнил замысел лишь частично — в стихотворениях Триумфальный марш и Муки государственного деятеля.

Как у большинства модернистов, эрудиция Элиота кажется беспредельной: Аристофан, Эсхил, Софокл, Вергилий, Овидий, Данте, Гвидо Кавальканти, де ла Крус, Шекспир, Марлоу, Генри Воэн, Донн, Блейк, Свифт, Лонселот, Эндрюс, Генри Ньюмен, Браунинг, Теннисон, Киплинг, Мильтон, Бомонт, Флет-чер, Реми де Гурмон, Вордсворт, Голдсмит, Готье, Бодлер, Вер-лен, Лафорг, Жерар де Нерваль, Вагнер, Уайльд, Бэббит, Хьюм, Ш. Моррас, Ш.-Л. Филипп, Вебстер, Мидлтон, Поп, По, Го-торн, Генри Джеймс, Спенсер, Фитцджеральд, Хаксли, Конрад, Э.Лир, Гуссерль, Л. Кэррол, Евангелие, Псалтырь, Откровения Иоанна Богослова, Упанишады, Махабхарата, католические литании, спиричуэлз: негритянские песнопения, псалмы, молитвы, плясовые песни, детские считалочки, Будда, христианские пророки, отцы церкви, имена, имена, имена…

Книги, книги, книги…

Каждое слово, каждый образ — это целое напластование: философий, религий, этик, но и конкретностей, прозаизмов, вульгаризмов, самой жизни. Здесь требуется даже не дешифровка, как у Джойса, а погружение в этот круто заваренный интеллектуальный мир.

Бесконечные намеки, недомолвки, реминисценции, открытые и замаскированные цитаты, сложная система отсылок, изощренная имитация разных поэтических техник, виртуозность ассоциаций, безбрежность метафор, парафразы, речитативы, аллитерации, ассонансы, расширенные виды рифм, смешение арго и сакральных текстов, насыщенная до предела суггестивность слова и при всем том — невиданная органичность, полное растворение реминисценций в аллюзиях поэта.

Если прийти сюда Любым путем и откуда угодно В любое время года и суток, Конец неизменен: вам придется отставить Чувства и мысли. Вы пришли не затем, Чтобы удостовериться и просветлиться, Полюбопытствовать или составить отчет. Вы пришли затем, чтобы стать на колени, Ибо молитвы отсюда бывали услышаны. А молитва не просто порядок слов, И не дисциплина смирения для ума, И не звуки молитвенной речи. И то, о чем мертвые не говорили при жизни, Теперь они вам откроют, ибо они мертвы, Откроют огненным языком превыше речи живых. Здесь, на мгновенном и вневременном перекрестке… Есть три состояния, часто на вид похожие, Но по сути различные, произрастающие В одном и тот же кустарнике вдоль дороги: привязанность К себе, к другим и к вещам; отрешенность От себя, от других, от вещей; безразличие, Растущее между ними, как между разными жизнями, Бесплодное между живой и мертвой крапивой, Похожее на живых, как смерть на жизнь. Вот применение памяти: освобождение Не столько отказ от любви, сколько выход Любви за пределы страсти и, стало быть, освобождение От будущего и прошедшего. Так любовь к родине Начинается с верности своему полю действия И приводит к сознанью, что действие малозначительно, Но всегда что-то значит. История может быть рабством, История может быть освобожденьем. Смотрите, Как уходят от нас вереницей края и лица Вместе с собственным "я", что любило их, как умело, И спешит к обновленью и преображенью, к иному ритму. Грех неизбежен, но Всё разрешится, и Сделается хорошо. Если опять подумать Об этих краях и людях, Отнюдь не всегда достойных, Не слишком родных и добрых, Но странно приметных духом И движимых общим духом, И объединенных борьбою, Которая их разделила; Если опять подумать О короле гонимом, О троих, погибших на плахе, И о многих, погибших в безвестье, Дома или в изгнанье, О том, кто умер слепым, То, если подумать, зачем Нам славословить мертвых, А не тех, кто еще умирает? Вовсе не для того, Чтоб набатом вызвать кошмары И заклятьями призрак Розы. Нам не дано воскрешать Старые споры и партии, Нам не дано шагать За продранным барабаном. А те, и что были против И против кого они были, Признали закон молчанья И стали единой партией. Взятое у победителей Наследуют от побежденных: Они оставляют символ, Свое очищенье смертью. Всё разрешится, и Сделается хорошо, Очистятся побужденья В земле, к которой взывали.

Прелюдии и Рапсодии Элиота мне представляются поэтическим экстре Улисса: однообразие жизни, тупость людей, их покорность судьбе в контексте размышлений поэта на вечные темы.

Безымянный герой, которого полночь застала на улице, движется по кругам урбанистического ада. Время, равнодушное к драмам, разыгрываемым в ночи, строго регламентирует границы его путешествия. Сухая четкая фиксация времени: двенадцать, полвторого, полтретьего, полчетвертого, четыре создает впечатление протяженности улиц… Герой весь во власти подсознательных импульсов, и мы оказываемся очевидцами "растворения мысли в иррациональном, почти сюрреалистическом коллаже отрывистых впечатлений". Всё дано в неустойчивом, смещенном состоянии — уличные фонари говорят, лопочут, бормочут, гудят, луна подмигивает, улыбается, гладит траву… Мотив безумия проникает в стихотворение вместе с лунным светом.