Все это было слишком тяжело для натруженной, согбенной спины старого ткача. Если бы рядом с ним хотя бы был Нисан или другие ученые люди, которые могли бы разъяснить, растолковать, пролить луч света на одолевавшие его сомнения. Но никого не было. На него одного, на старого, измученного безработного, остался этот город. Тевье читал — глотал газеты, углублялся в марксистские брошюры. Но понять больших вещей он не мог. У него было слишком скудное образование, его знаний не хватало для того, чтобы увидеть ясный путь в этой необъятной, плотной тьме. Старый и надломленный, лишенный дома, в котором он мог бы найти покой, презираемый собственной женой и детьми, он должен был держать на своих плечах этот город, ободрять слабых, укреплять сомневающихся, бороться со скептиками, вести войну с правителями и угнетателями, с бароном фон Хейделем-Хайделау и его людьми. Лежа по ночам на своей убогой лежанке, Тевье часто погружался в мрачные мысли, в мысли, которые были так же черны, как и окружавшая его ночь. Сверчки из своих уголков пели ему в уши печальные, жалобные песни.

Но среди этого разложения сверкали светлые огоньки, как светлячки в ночи, как фосфорные гнилушки на болоте. Молодые рабочие и работницы держались его, Тевье, не отступали от него, жаждали слушать его и следовать его руководству. Они остались верны партии, самим себе. Они голодали, но не деклассировались, не опускались до занятия торговлей и контрабандой.

— Сколько бы он, комендант, ни лютовал, товарищ Тевье, — говорили они, — мы останемся рабочими, как и были, мы не продадимся.

Они помогали Тевье, распространяли прокламации, прислушивались к его словам, собирались на собрания, привлекали новых людей. Помогли они ему и организовать рабочую столовую, превращавшуюся по вечерам в клуб. Красное кирпичное здание, которое строил один лодзинский богач и не достроил из-за начала войны, стояло со своими большими залами без окон и дверей, стены внутри него даже не были покрашены, а краснели голым кирпичом. Как только русские ушли, люди из Балута сделали из этого здания рабочую столовую. Кирпичные стены покрыли известкой, украсили их портретами Карла Маркса, Фридриха Энгельса и Фердинанда Лассаля, увешали пролетарскими лозунгами. Девушки прикрепили к черному потолку бумажные фонарики и гирлянды. Столяры сколотили из нескольких скамеек маленькую деревянную эстраду и поставили ее в центре зала, увенчав красным знаменем. И сотни людей, безработных ткачей, прядильщиков, портных, даже рабочих, продававших теперь леденцы на улицах, потянулись сюда, днем ради маленькой порции жидкого супа и ломтика клейкого хлеба, а вечером ради другой пищи — ради спектаклей, лекций, дискуссий.

Парни и девушки устраивали праздники в эти горькие дни, давали любительские представления, собрали хор, даже создали собственный оркестр. В этой столовой, в красном недостроенном кирпичном доме в Балуте, Тевье вел свою войну против коменданта, сидевшего в роскошном дворце. Здесь он проводил тайные партийные совещания с членами своего комитета, писал прокламации, принимал решения. Комендант следил за этой краснокирпичной столовой. Он часто посылал туда своих агентов. Однако люди Тевье тоже были начеку, и как только появлялся какой-нибудь подозрительный тип, они тут же усаживались за столы и хлебали жидкий суп вместе с другими бедными едоками. Хотя солдаты часто нападали на клуб Тевье, арестовывали и разгоняли людей, сотни рабочих все равно собирались по вечерам в красном здании, в недостроенные комнаты без дверей битком набивались слушатели, часами стоявшие в тесноте и внимавшие лекциям и речам.

С длинной жилистой шеей, с которой соскальзывал бумажный воротничок, с глазами, горящими сквозь зеленоватые стеклышки очков в проволочной оправе, Тевье стоял на маленькой деревянной эстраде и, как стрелы, метал гневные речи во всех правителей, угнетателей и врагов трудящихся. Самые резкие слова, хотя и не открыто, а намеками, он бросал в сторону дворца барона фон Хейделя-Хайделау, коменданта оккупированного города.

— Пробьет ваш час! — грозил он худым пальцем своей жесткой натруженной руки, торчавшей из широкого, измятого и потрепанного рукава. — Ибо таков железный закон наших великих учителей!

Он с глубокой верой смотрел вверх, на три висевших над ним портрета, украшенных красными бантами и зелеными еловыми ветками.

Глава шестая

На мануфактурных фабриках Ашкенази в Петрограде работа остановилась. Вместе с другими трудящимися столицы тысячи его рабочих и работниц забастовали. Войска стояли у всех ворот и охраняли фабрики.

Ашкенази был вне себя от волнения и нетерпения.

В Главной ставке изо всех сил готовились к новому весеннему наступлению, хотели нанести немцам и австрийцам решающий удар и изгнать их с захваченной русской земли. Мобилизовали резервистов старших возрастов, поставили под ружье миллионы новых солдат. Оружейные фабрики работали на полную мощность, производя тонны оружия. Так же работали обувные мастерские, текстильные предприятия. Шили одежду, запасали вату, бинты, шерсть и хлопок. Генералы Главной ставки хотели одолеть противника штурмом, сразу бросить на Восточный фронт миллионы вооруженных мужчин, обутых в хорошую обувь и одетых в новую одежду. В то же время западные союзники должны были начать наступление со своей стороны, чтобы одним ударом сокрушить врага.

Макс Ашкенази делал все, чтобы ускорить работу. Он выпускал полотно, шерсть, он закупил машины для производства ваты. Он постоянно что-то пристраивал, что-то расширял, увеличивал. Высокие тыловые армейские чины, щеголявшие в простых солдатских шинелях, словно они бывали на поле боя; гражданские в полувоенных костюмах, в галифе и френчах, были хорошими покупателями, лучшими на памяти Макса Ашкенази. Они сорили деньгами, делали гигантские заказы. Они платили раньше, чем получали товар. Сделки осуществлялись за наличные, словно на свете и не было векселей. Работа спорилась. Ашкенази богател с каждым днем. Каждый удар машин чеканил для него монеты, превращался в золото.

Ашкенази не держал денег в банке. Он скупал имения, фабрики, дома, потому что теперь он знал, что ценные бумаги ненадежны, что они могут потерять свою ценность. То ли дело недвижимость. Она всегда в цене. Вокруг него, Макса Ашкенази, крутились разного рода маклеры и агенты, предлагавшие ему новые дома, магазины, доли предприятий. Как и в Лодзи, он постоянно разъезжал в карете, запряженной парой вороных, которых погонял толстый чернобородый русский кучер. В широкой шубе и шапке из соболя, с набитым бумагами портфелем, Макс Ашкенази целыми днями носился по большому городу, бегал по широким мраморным лестницам банков, взлетал по железным ступеням министерств, служб, интендантств. Он едва находил время на то, чтобы одним глазом взглянуть на дома, которые он покупал, на фабрики, где он становился компаньоном.

Его предприятие работало бесперебойно. Тысячи мужчин и еще больше женщин трудились здесь днем и ночью, делали товары для армии. И вдруг фабрика встала. Рабочие бросили работу.

Все началось из-за хлеба. Столица империи ввозила его недостаточно, на всех ее жителей не хватало. Поезда были заняты перевозкой оружия, войск, раненых. Широкобородые лавочники в белых фартуках поверх полушубков держали в своих лавках скудный запас продовольствия и продавали его только тем, кто мог хорошо заплатить. Для жен бедных рабочих у них продуктов не было.

— Нету, тетенька, — разводили они руками. — Богом клянусь, ничего нет.

Они показывали на иконы с изображением Богородицы, висевшие в красном углу и освещенные красными или зелеными лампадками.

Женщины, загнанные, измученные тяжелым трудом, уходили домой с пустыми руками. Им нечего было подать на стол мужьям и детям. Они собирались перед городскими складами, топтались на замерзших камнях, кричали, ждали, но склады не открывались. В них не было хлеба. Несколько рабочих в валенках, полушубках и меховых шапках примкнули к женщинам; они ворчали, ругались, плевались: