«Традиции всех мертвых поколений, — писал Маркс, — тяготеют, как кошмар, над умами живых», но, скажем мы, также — и в неменьшей степени — и над существованием этих живых. Жан-Поль Сартр может мечтать об обществе, где исчезло бы неравенство, где не было бы больше господства человека над человеком. Но ни одно из обществ современного мира не отказалось еще от традиции и от пользования привилегией. Чтобы добиться такого отказа, потребовалось бы ниспровергнуть все общественные иерархии, а не только иерархии денежные, не только иерархии государственные, не только социальные привилегии, но также и разнообразную тяжесть прошлого и культуры. Пример социалистических стран доказывает, что исчезновение одной-единственной иерархии — экономической — нагромождает горы трудностей и этого недостаточно для установления равенства, свободы и даже изобилия. Трезвомыслящей революции (но может ли такая существовать, и, даже если бы каким-то чудом она и существовала, разве позволили бы ей надолго сохранить такую привилегию всегда столь обременительные обстоятельства?) пришлось бы не без великого труда разрушить то, что надлежит разрушить, и сохранить то, что было бы важно сохранить: свободу на базовом уровне, независимую культуру, рыночную экономику без фальсификации плюс немного братства. Это означает требовать слишком многого. Тем более, что всякий раз, как капитализм снова оказывается под вопросом, это всегда происходит в период экономических затруднений, в то время как широкая структурная реформа, всегда трудная и травмирующая, нуждалась бы в изобилии и даже в сверхизобилии. Да и нынешний демографический прилив, с его экспоненциальным ростом, тоже не создан для того, чтобы облегчить справедливый раздел излишков.

Чтобы действительно закончить: капитализм перед лицом рыночной экономики

И наконец, именно в политическом плане прежде всего обретает свое полное значение не подлежащее для меня сомнению различие между капитализмом в разных его формах и «рыночной экономикой».

Великий капиталистический подъем прошлого столетия описывался, вне сомнения, даже Марксом, даже Лениным как капитализм в высшей степени здоровой конкуренции. Было ли это следствием иллюзий, наследия, старинных ошибок в суждениях? В XVIII в., противостоя дармовым привилегиям дворянства «праздных», привилегии купеческие еще казались справедливой платой за труды. В XIX в., после эры крупных компаний, пользовавшихся государственной монополией, вроде [Ост-и Вест-] Индских компаний, простая свобода торговли могла показаться синонимом истинной конкуренции. С другой стороны, промышленное производство (которое, однако же, всего лишь один из секторов капитализма) зачастую зависело от мелких предприятий, и сегодня еще широко подверженных конкуренции. Отсюда и классический образ предпринимателя — слуги общественного блага, проходящий через весь XIX в., одновременно с прославлением достоинств свободной торговли и невмешательства государства в экономическую жизнь.

Удивительно, что такие вот образы все еще присутствуют в политическом и журналистском языке, в популяризации экономики и в ее преподавании, в то время как в споры специалистов уже проникло сомнение, и произошло это еще до 1929 г. Кейнс со своей стороны говорил о неполной конкуренции; современные экономисты идут дальше: для них существуют цены рынка и цены монополий, т. е. сектор монополистический и «сектор конкурентный», и, стало быть, два этажа. Этот двойной образ присутствует как у Дж. О’Коннора, так и у Гэлбрейта22. Так разве неверно обозначать как рыночную экономику то, что иные именуют сёгодня «конкурентным сектором»? На вершине располагаются монополии, внизу — конкуренция, оставляемая мелким и средним предприятиям.

Правда, это различение еще не стало обычным в наших дискуссиях, но мало-помалу приобретается привычка подразумевать под капитализмом верхние этажи. Капитализм все более и более делается некой превосходной степенью. Так против кого выдвигается общественное обвинение во Франции? Против трестов, против ТНК; это означает целить высоко и целить правильно. Лавочка, где я покупаю свою газету, не относится к капитализму, она лишь обнаруживает его сеть (когда имеется сеть), от которой зависит скромная лавочка. Не относятся к капитализму также и ремесленные мастерские и мелкие независимые предприятия, те, что во Франции иногда называют «49», потому что они не желают достигать роковой цифры — 50 занятых, — принимая во внимание профсоюзные и налоговые последствия этого. Эти мелкие предприятия, эти крохотные единицы — имя им легион. Но они заметны как значительная масса в крупных конфликтах, бросающих яркий свет на них и на занимающую нас проблему.

Так, на протяжении двух последних десятилетий, предшествовавших кризису 70-х годов нашего века, Нью-Йорк, этот город, в то время первый промышленный город мира, увидел, как одни за другими приходят в упадок мельчайшие предприятия, насчитывавшие зачастую менее двадцати работающих и составлявшие его промышленную и торговую сущность — громадный сектор производства готового платья, сотен типографий, многообразной пищевой промышленности, немалого числа мелких строительных фирм… т. е. в целом мир действительно «конкурентный», в котором единицы сталкивались друг с другом, но также и опирались друг на друга. Дезорганизация Нью-Йорка проистекала из вытеснения этих тысяч предприятий, которые в недавнем прошлом позволяли найти в городе все, чего мог пожелать потребитель, произведенным на месте, хранящимся на месте. Именно крупные предприятия сменили, разрушили этот мир к выгоде крупных производственных единиц, расположенных вне города. Хлеб, который выпекало для нью-йоркских школьников на месте одно старинное предприятие, теперь поступает из Нью-Джерси23…

Итак, вот вам хороший пример того, чем может быть в сердце самой «передовой» страны мира конкурентная экономика, конечно же устаревшая, с крохотным числом работников и персональным управлением. Она исчезла недавно, оставив в покинутом Нью-Йорке невосполнимую пустоту. Но есть и такие из этих миров, что продолжают жить у нас на глазах. Прато, большой текстильный центр около Флоренции, — самый прекрасный пример, какой я знаю, настоящая колония очень мелких предприятий, живучих, располагающих рабочей силой, пригодной для любых задач и для любых необходимых перемен, предприятий, способных следовать за течениями моды и конъюнктуры, со старинными приемами, порой напоминающими своего рода надомничество (Verlagssystem). В Италии крупные текстильные фирмы страдают от нынешнего спада, тогда как Прато знает еще полную занятость.

Но намерение мое не в том, чтобы множить число примеров. Оно заключается единственно в том, чтобы отметить, что имеется более или менее плотная нижняя зона экономики; называйте ее, как пожелаете, но она существует, и она состоит из независимых единиц. Так что не спешите утверждать, что капитализм есть совокупность общественного, что он охватывает наши общества в целом. Маленькую мастерскую в Прато, как и какую-нибудь ныне разорившуюся типографию в Нью-Йорке, нельзя относить к категории истинного капитализма. Это неверно — и в социальном смысле, и в плане руководства экономикой.

Наконец, что касается конкурентного сектора, то следует добавить, что он не охватывает всего того, что оставил в стороне или даже забросил капитализм на вершинах. Еще и сегодня, как в XVIII в., имеется обширный первый этаж, который, по утверждениям экономистов, представляет в индустриальных странах современного мира до 30–40 % деловой активности. Этот объем, недавно оцененный и поражающий своим размахом, образует сумма из находящихся вне рынка и контроля государства контрабанды, прямого обмена благ и услуг, работы «налево» («travail au noir»), семейной активности — этой домашней экономики, которая была для Фомы Аквинского «чистой экономикой» (economia pura) и которая сохраняется и в наши дни. «Трехчастное членение», экономика в несколько этажей, древнее значение которой я признал, остается моделью, матрицей наблюдения и для настоящего времени. И наша статистика, которая в своих подсчетах не учитывает этот первый этаж наших обществ, представляет неполный анализ.

22

Что касается О’Коннора, см.: Caffè F. Op. cit., p. 285–286; что касается Гэлбрейта, см.: Galbraith J. К. La Science économique et l'intérêt général. 1973, passim («Мир конкурентного рынка» — p. 12).

23

Erstein J. The Last Days of New York. — «New York Review of Books», 19 February 1976.