Вверх по течению: неудавшиеся революции

Неудачи нынешних времен дают нам полезное предупреждение: всякая промышленная революция — это некое слияние, некое «множество», некое семейство движений, некая «последовательность». И предреволюции, эти движения, предшествовавшие английскому успеху, которые мы рассмотрим, приобретают свое значение именно сравнительно с такой необходимой полнотой. Им всегда недоставало одного или нескольких необходимых элементов, так что, идя от одной к другой, мы обнаруживаем своего рода типологию неудач или промахов. То изобретение оказывалось единичным, блестящим, бесполезным, чистой игрой ума: никакого рывка вперед не происходило. То происходил рывок: по случаю энергетической революции, внезапного земледельческого или ремесленного прогресса, торговой удачи, демографического подъема; происходило быстрое продвижение вперед: двигатель, казалось, работал на полную мощность, но затем движение вперед прерывалось. Имеем ли мы право объединить в одной перспективе эти сменявшие друг друга неудачи, причины которых никогда не бывали совсем одними и теми же? Они схожи по меньшей мере своим движением: быстрый взлет, затем остановка. То были несовершенные репетиции, но все же репетиции, и очевидные сравнения намечаются почти что сами собой.

Общий вывод не удивит никого, во всяком случае ни одного экономиста: промышленная революция (можно было бы даже сказать более широко: какой бы то ни было взлет в производстве и обмене) не может быть, строго говоря (stricto sensu), простым экономическим процессом. Экономика, никогда не замыкавшаяся в самой себе, выходила разом на все секторы жизни. Они зависели от нее, она зависела от них.

Александрийский Египет

Первый пример, слишком далекий и, однако же, смущающий, — это пример птолемеевского Египта. Следовало ли останавливаться на нем, идя самым длинным путем? Тем не менее в Александрии между 100 и 50 гг. до н. э., за семнадцать или восемнадцать веков до Дени Папена, состоялось явление пара22. Такая ли уж малость, что «инженер» Герои изобрел тогда эолипил, своего рода паровую турбину, — игрушку, приводившую, однако, в движение механизм, способный дистанционно открывать тяжелую дверь храма? Это открытие произошло вслед за немалым числом других: всасывающим и нагнетательным насосами, инструментами, предвосхитившими термометр и теодолит, боевыми машинами, правда более теоретическими, нежели практическими, заставлявшими работать сжатие или расширение воздуха, или силу огромных пружин. В те далекие века Александрия блистала всеми оттенками страсти к изобретательству. На протяжении уже одного или двух веков там полыхали разные революции: культурная, торговая, научная (Евклид, Птолемей-астроном, Эратосфен); Дикеарх, видимо живший в городе в начале III столетия до н. э., был первым географом, «начертившим на карте линию широты, которая проходила бы от Гибралтарского пролива до Тихого океана, следуя вдоль Тавра и Гималаев»23.

Внимательное рассмотрение долгой александрийской главы, конечно, увлекло бы нас слишком далеко, через интересный эллинистический мир, вышедший из завоеваний Александра, где территориальные государства (такие, как Египет и Сирия) заняли место прежней модели греческих городов-полисов. Вот трансформация, которая не может не напомнить нам первые шаги современной Европы. Напрашивается также констатация, которая впоследствии будет часто повторяться: изобретения шли группами, большими количествами, сериями, как если бы они опирались друг на друга или, скорее, как если бы какое-то данное общество выталкивало их все вместе на передний план.

Однако как бы ни была блистательно интеллектуальна долгая александрийская глава, она в один прекрасный день завершилась без того, чтобы ее изобретения (а между тем их особенностью была обращенность к техническому приложению: в III в. Александрия даже основала школу инженеров) вылились в какую бы то ни было революцию в промышленном производстве. Вина за это лежит, вне сомнения, на рабовладении, которое давало античному миру всю удобную для эксплуатации рабочую силу, в какой он нуждался. Таким образом, на Востоке горизонтальная водяная мельница останется рудиментарной, приспособленной единственно для нужд помола зерна, задачи тяжкой и повседневной, а пар будет служить лишь в своего рода хитроумных игрушках, потому что, как пишет один историк техники, «потребность в [энергетической] мощи, превосходившей те ее виды, что были тогда известны, не ощущалась» 24. И значит, эллинистическое общество осталось безразличным к подвигам «инженеров».

Но не несет ли за это ответственность и римское завоевание, которое последовало вскоре за этими изобретениями? Эллинистические экономика и общество уже несколько столетий были открыты миру. Рим же, напротив, замкнулся в рамках Средиземноморья и, разрушив Карфаген, поработив Грецию, Египет и Восток, трижды закрыл выходы в широкий мир. Было ли бы все по-иному, если бы Антоний и Клеопатра одержали победу при Акциуме в 31 г. до н. э.? Иными словами, не возможна ли промышленная революция лишь в сердце открытого мира-экономики?

Первая промышленная революция европы: лошади и мельницы XI, XII, XIII вв.

В первом томе этого труда я долго говорил о лошадях, о плечевом хомуте (пришедшем из Восточной Европы и увеличившем силу тяги животного), о полях овса (по мнению Эдварда Фокса 25, во времена Карла Великого и расцвета тяжелой кавалерии эти поля якобы привлекли центр оживленной Европы к просторным влажным и пригодным для возделывания зерновых культур равнинам Севера), о трехполье, которое уже одно было земледельческой революцией… Я говорил также о водяных и ветряных мельницах — последние были вновь прибывшими, первые — возвратившимися. Следовательно, у меня есть законное право быть кратким, все легко схватывается, тем более что об этой «первой» революции мы располагаем живой и умной книгой Жана Жемпеля26, полной воинственного пыла и энергии книгой Ги Буа27 и многими исследованиями, в том числе классической статьей г-жи Э. М. Карюс-Уилсон (1941 г.)28. Именно она переняла и пустила в обращение выражение первая промышленная революция 29, чтобы определить широкое распространение в Англии сукновальных мельниц (примерно 150 в XII–XIII вв.), лесопильных мельниц, бумажных, для помола зерна и т. п.

«Механизация сукновального производства, — пишет Карюс-Уилсон, — была таким же решающим событием, каким была механизация прядильного или ткацкого производства в XVIII в.» 30. Большие деревянные била, приводимые в движение водяным колесом, введенные в самой распространенной отрасли промышленности своего времени — суконной — для того, чтобы заменить ноги рабочих-сукновалов, были в конечном счете возмутителями спокойствия, революционерами. Возле городов, чаще всего располагавшихся на равнинах, вода не обладала живой силой рек и водопадов холмистых или горных местностей. Отсюда — тенденция сукновальной мельницы обосновываться иной раз в нелюдимых деревнях и привлекать туда купеческую клиентуру. Таким образом оказалась нарушена ревниво охранявшаяся привилегия городов на занятие ремеслом. И конечно, города пробовали защищаться, запрещая ткачам, работавшим в их стенах, передавать свои сукна для валяния за пределы города. В 1346 г. бристольские власти постановили, «чтобы никто не смел вывозить из сего города, ни изготовлять валяные сукна, кои называются рэйклот, под страхом потери 40 ш. [шиллингов] на каждом сукне» 31. Это не помешало «революции мельниц» идти своим путем в Англии, как и по всему Европейскому континенту, который никоим образом не отставал от соседнего острова.

вернуться

22

White L. Medieval Technology and Social Change. 1962, p. 80; Rostovtzeff M. The Social and Economic History of the Hellenistic World. 1967, I, p. 365.

вернуться

23

Mason S. F. Histoire des sciences. 1956, p. 34.

вернуться

24

Vierendel A. Esquisse d’une histoire de la technique. 1921, I, p. 38.

вернуться

25

Fox E. L'Autre France. L’histoire en perspective géographique. 1971, p. 51–53.

вернуться

26

Gimpel J. La Révolution industrielle du Moyen Age. 1975.

вернуться

27

Bois G. La Crise du féodalisme. 1976.

вернуться

28

Carus-Wilson E. M. An Industrial Revolution of the thirteenth Century. — «Economic History Review», 1941.

вернуться

29

Это выражение (применительно к Германии) принадлежит либо Г.Ф. фон Шмоллеру, либо Ф. Филиппи.

вернуться

30

Carus-Wilson Е. М. The Woollen Industry. — The Cambridge Economic History, II, 1952, p. 409.

вернуться

31

Little Red Book of Bristol. Ed. F. B. Bickley, 1900, 58, II, 7.