— Мы должны предупредить Марену, — сказал Даждь. — Может быть, она нуждается в помощи, но и сама сможет нам помочь и посоветовать, что делать с чарой.

Увлеченный этой мыслью, Даждь убрал саблю в тороки и вернулся под яблоню.

— Вот спадет немного жара — и пойдем, — объявил он отроку.

Усыпанные яблоками ветки клонились почти до земли, образуя настоящий шатер. Не вставая, Агрик сорвал яблоко покрупнее и, подумав, вдруг протянул его Даждю.

Проходя вброд реку, лошади замутили илистое дно, а потому подошедший позже к воде Гамаюн некоторое время ждал, пока река отнесет муть в сторону. Тогда он сам зашел в воду и сперва напился, чавкая и захлебываясь. Не удовольствовавшись этим, он забил крыльями по воде, поднимая брызги и позволяя воде скатываться по оперению на спине прозрачными, как льдинки, шариками. Блаженно улыбаясь, Гамаюн барахтался в воде до тех пор, пока не понял, что вымок весь, до последнего перышка. Тогда он выпрямился, встряхнулся и, тяжело взмахивая намокшими крыльями, поднялся в воздух.

Так хотелось поразмяться как следует, но в лесу развернуться было негде, и Гамаюн просто поднялся выше в небо, к самым верхушкам деревьев, прежде чем круто снизиться прямо на яблоню.

Ее толстые раскидистые ветви были словно нарочно предназначены для его веса, но, снижаясь, Гамаюн неожиданно заметил какое‑то движение в ветвях. Он завис над землей, словно подкарауливающая добычу пустельга, и увидел, как одна из веток незаметно подвинулась к самому лицу Даждя. Тот в нетерпении отвел ее рукою, но с ветки соскользнуло яблоко и осталось в его ладони. Капелька росы упала на сочный плод, во только Гамаюн заметил, что сорвалась она со змеиного зуба.

— Стой, Даждь! — завопил Гамаюн, складывая крылья.

Он камнем сорвался вниз, и его когти вонзились в кору дерева. Во все стороны полетели сломанные ветки, кусочки коры и листва.

Даждь и Агрик вскочили и отбежали. Над их головами полуптица крушила яблоню, словно старалась разбить ее в щепы. Ветки качались, дерево стонало почти человеческим голосом.

— Ты что? — закричал Даждь. — Чем дерево‑то провинилось?

— Яблоко! — крикнул Гамаюн, обламывая очередной сук. — Яблоко брось! Оно отравлено!

Огромный сук хлестнул Гамаюна по голове. Тот вскрикнул от боли, но зубами поймал его за листву и рванул на себя. Послышался треск, и сук–рука обломился, треснув вдоль.

— Он так всю яблоню сломает, — озабоченно пробормотал витязь и кивнул Агрику. — Его надо остановить.

Он бросился доставать из тороков аркан, но в это время Гамаюн заметил в ветвях знакомый блеск чешуи. Змея пыталась слиться с уцелевшими ветками и уйти, но когтистая лапа схватила ее поперек туловища.

Даждь уже подбежал, готовый поймать Гамаюна и связать его, если потребуется, но в этот миг дерево пронзительно закричало женским голосом. Ветки его упруго распрямились, словно скинули какую‑то тяжесть, и Даждь с ужасом увидел, что Гамаюн сражается с огромной змеей, которая оплела ему уже одно крыло. Полуптица била ее вторым крылом по голове, не давая вонзить ядовитые зубы.

В руках у Агрика словно сам собой оказался лук. Приняв его из рук отрока, Даждь прицелился. Голова змеи находилась в постоянном движении, была опасность ранить Гамаюна, а потому он взял немного ниже — в горло.

Змея дернулась, обнажая ядовитые зубы, изогнулась, стараясь дотянуться до лица противника, но торчащая из белого горла стрела мешала ей. Превозмогая боль, она рванулась вперед, и стрела пронзила ее насквозь.

Кольца обмякли, светлые глаза побелели, и змея с шипением сползла на землю. Гамаюн еле удержался на изуродованной, с обломанными сучьями яблоне, раскорячив крылья.

Даждь опустился на колени перед змеей. После смерти тело ее стало меняться — чешуя сползла клоками, открывая гибкое загорелое тело молодой женщины с раскосыми глазами и искаженным ненавистью лицом. Кожа ее во многих местах была исцарапана когтями Гамаюна, в горле торчала стрела.

Обломав еще несколько веток, на землю шумно шлепнулся Гамаюн. Перья его стояли дыбом, на щеке виднелся свежий кровоподтек. Припадая на лапу, он подковылял ближе.

— Я видел, как она капнула ядом на то яблоко, что ты держал в руках, хозяин, — неожиданно тихо промолвил он. — Эта тварь ждала тебя. Здесь она хотела твоей смерти… Не догадываешься почему?

Даждь повернул кончиком лука голову убитой к Гамаюну.

— Догадываюсь. Она похожа на Ехидну, которую я убил. Это, наверное, была ее сестра.

Он не поднимал головы и не видел, как Гамаюн встряхнулся и вскинул крылья.

— Не буду больше тебе надоедать, — заявил он, и в голосе его послышались знакомые жизнерадостные нотки. — Эти схватки не для меня, ты прав… Боюсь, она зацепила меня — отправляюсь лечиться. Спасибо за все, хозяин. Вот теперь мы квиты по–настоящему!

Даждь при этих словах дернулся, как от удара.

— Останься, — произнес он, не поднимая головы.

— Что? — уже по–прежнему беззаботно откликнулся Гамаюн.

— Я уже привык думать, что ты никогда не уберешься, — сказал Даждь, — а ты собрался улетать. Ты прости меня за прошлое. Просто я не думал, что ты… Оставайся!

— Я понимаю — ты не мог простить мне дружбы с Велесом, — презрительно фыркнул Гамаюн. — Но ты сам должен понять, хозяин, родителей не выбирают.

Даждь вскинул брови.

— Так эти слухи… — начал он.

— Это правда! — энергично кивнул Гамаюн. — Велес мой отец.

Пресекая разговор, он отвернулся, глядя на умирающую яблоню. Потом, словно в раздумье, подкатил крылом яблоко, от которого, к счастью, не успел откусить Даждь, и сжал его в когтях. На землю закапал сок.

— На твоем месте, — мрачно буркнул Гамаюн, — я бы подставил свою чару…

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Тревога за оставленную на произвол судьбы Марену не давала Даждю покоя, но, видимо, та змея и вправду мстила ему за что‑то и действовала наверняка не одна — через два дня на их след напали наемники Кощея, и пришлось свернуть с прямого пути, путая следы.

Даждь уходил от погони, таща за собой остальных. Несколько дней они лазили по болотам Невриды, отсиживались на крошечных островках посреди непролазных топей. Заглянули в пещеры Святогора, сейчас стоявшие заброшенными и пустыми, и через тайные ходы вышли сразу в Дикие Леса.

Дальше путь их пролегал аж до самых Вогезов, чащ друидов, но в последний миг словно что‑то остановило Даждя, и он повернул к югу, направляясь в Рипейские горы. Однако и до них беглецы не добрались — свернули назад, когда впереди уже вставали синие отроги.

Даждь метался, скрываясь в первую очередь от себя. И в пещерах Святогора, и в болотах Невриды, и в Вогезах, где жили его старые знакомые и соученики по искусству магии и чародейства, и тем более в священных Рипейских горах он мог легко укрыться от преследователя Кощея. Укрыться сам и спасти доверившегося ему Агрика — но никак не Марену. Думы о ней с каждым днем становились все навязчивее, он уже повторял во сне ее имя, как в горячечном бреду, и в начале осени не выдержал — повернул к Пекленским горам.

Склоны Пекла обступили его со всех сторон. Впереди поднимались гладкобокие горы со снежными шапками на вершинах. У их подножия курчавились кусты, росли деревья и звенели в траве ручьи. В лесах севернее уже пестрели в кронах золотом и медью осенние листья, а птицы тянулись к югу. Здесь же лето отчаянно цеплялось за каждый листик.

Впереди было ущелье, постепенно сужающееся вдалеке. По обе стороны его поднимались заросли. Несколько узких крутых тропок вело сквозь них к вершинам, но у подножия было достаточно места для целого табуна лошадей.

Даждь спешился и отвязал мешок. В нем были чара Грааль и припас на несколько дней. Из оружия он взял только трофейную саблю — она должна была служить ему пропуском.

Агрик, Гамаюн и даже Хорс внимательно следили за его приготовлениями. Даждь поклонился каждому в отдельности и потом — всем вместе.