— Я же говорила, что-то случилось, — донесся сверху голос Гобинди.

Жители поселка высыпали на улицу. Некоторые, точно сбросив оцепенение, бегом стали спускаться вниз.

— Эй, Ману! — окликнул Чаудхри бегущего. — Что там такое?

— Полиция! — отвечал Ману, задыхаясь. — Вся улица запружена военными грузовиками. Сносить нас будут!

— А ты куда мчишься?

— К Хиралалу! Предупредить надо!

Ворот рубахи у парня был расстегнут, он тяжело дышал, и амулет на черном шнуре то поднимался, то опускался в такт его дыханию.

Безмолвно стоявшие люди бестолково засуетились. Многие побежали вниз. Толпа у подножия холма росла.

Лицо у Чаудхри посерело, губы беззвучно шевелились.

Снизу, из-за стен лепившихся друг к дружке мазанок, поднялось облако пыли и донесся тупой тяжелый звук, точно камень бросили в глубокий колодец. В толпе, что собралась внизу, началась паника. Люди рванулись к своим мазанкам. Прошло всего несколько минут, а посреди переулка уже выросли горы нехитрого домашнего скарба: обитатели поселка — мужчины и женщины, старики и дети — вытаскивали мебель, посуду, ящики и узлы с одеждой. Мирный пейзаж изменился до неузнаваемости. Внизу группы людей таяли на глазах.

Хиралал, Мульрадж и Шамбху давно уже покинули лавку Гобинди и с озабоченным видом стояли на перекрестке. Все трое были в высоких тюрбанах и новых пиджаках. Рядом топтался еще не отдышавшийся Ману. В лице у Хиралала не было ни кровинки, и он что-то невнятно бормотал посиневшими губами. Наконец он устало снял с головы пышный тюрбан и, сунув его под мышку, молча направился к своей мазанке, стоявшей позади лавки. Остальные последовали его примеру и, сорвав тюрбаны, со всех ног бросились к своим домам. Гобинди принесла ведро с водой и залила огонь в жаровне.

Какая-то женщина тяжело бежала вверх по переулку.

— В чем дело, Ганго? Что случилось?

— Поселок сносят! Полицейских там — видимо-невидимо, — на бегу сыпала Ганго. — Я ходила к своим господам убираться. А как только узнала — бегом сюда. Спасай, кто что сумеет! Не сумеете… пеняйте на себя… Все порушат!

У дверей мазанок росли горы узлов, ящиков, бидонов. Некоторые хватали узлы, взваливали их на голову и, взяв еще канистру или бидон, мчались вниз. Шум нарастал.

— А куда же мне-то деваться? — донесся голос Гобинди. — Кто поможет унести мой скарб?

Глядя на людей, Гобинди поначалу вытаскивала на улицу все свое имущество: тарелки, пиалы, стаканы, кастрюли и сковородки, но потом вдруг отчаянно махнула рукой и, усевшись прямо посреди улочки, горько разрыдалась.

— Басанти! Басанти! — вдруг громко закричал Чаудхри, в растерянности взиравший на все происходящее.

С узлами, бидонами и канистрами, а кое-кто и с чарпаи[9], обитатели поселка спешили по переулку вниз. У входа в мазанки скорбно застыли сидящие на земле женщины, с головы до пят закутанные в старенькие покрывала. Они до сих пор не могли поверить, что им придется покинуть давно обжитое место. А внизу снова и снова поднимались облака пыли и каждый раз доносился тяжелый тупой звук. Иногда на фоне пыльного облака возникала одинокая фигура, стоявшая на крыше мазанки. Фигура маячила несколько минут, рядом с ней возникала другая, потом обе они исчезали в облаке пыли, и крики людей заглушал грохот рушащихся стен. Поднимался столб пыли, слышались вопли, и вновь наступала тишина, нарушаемая лишь рокотом моторов.

Все это началось, когда Басанти была уже у колонки, что напротив лавки Гобинди. Недоуменно тараща глаза, девушка долго осматривалась. Поняв наконец, что самое интересное происходит там, где поднимаются столбы пыли, она сорвалась с места и, прыгая, как горная козочка, помчалась вниз.

У мазанки Чаудхри уже громоздилась куча домашнего скарба, а рядом суетилась плачущая хозяйка. Она вытаскивала из мазанки имущество: какие-то коробки, узелки и свертки. Пряди растрепанных, как всегда, волос падали ей на лицо, кофта была расстегнута, а на стареньком, грязном сари в нескольких местах виднелись дыры. Горько плача и причитая, она выносила посуду и мебель.

Чаудхри еще раз позвал Басанти и стал нагружать на жену имущество. Сначала он поставил ей на голову деревянный ящик, на ящик — бидон с мукой, на бидон — сумку со своим инструментом, а на самый верх взгромоздил медный тазик и старенькую лоту[10]. Не говоря ни слова, он нагружал ее, а она, маленькая и хрупкая, стояла перед ним и молча плакала. Когда на бидон легла его сумка, колени у нее дрогнули.

— Отделаться от меня хочешь? — сквозь слезы выкрикнула она. — Не выдержу я такой тяжести!

— Если ты сама не понесешь, так думаешь, твой отец придет подсобить?

Многое пришлось бросить. Будь дочь рядом, он и ее бы нагрузил, но Басанти — черти б ее побрали! — будто сквозь землю провалилась. А младший его сын — Раму — был любимчиком родителей, и поэтому его разбудят, когда из мазанки вынесут все имущество семьи. Кровати пришлось бросить, как, впрочем, и кресло для клиентов, ручную мельницу, коробки, старые циновки и многие другие нужные в хозяйстве вещи. Нагрузив жену, Чаудхри вошел в мазанку, осторожно завернул спящего сына и бережно поднял с кровати. Держа сына на руках, Чаудхри стал спускаться вниз.

Неожиданно хлынул дождь.

— Вишь, как хлещет! — обращаясь к кому-то шагавшему рядом, прокричал Чаудхри. — В дождь, может, и не станут сносить…

Одной рукой его попутчик придерживал взгроможденные на голову два ящика, в другой у него был узел. Он шел медленно, стараясь не поскользнуться и не упасть.

— А не все ли равно, Чаудхри, когда снесут — сегодня или завтра? — искоса взглянув на парикмахера, недовольно буркнул попутчик. — Все равно тут нам теперь не жить.

Дождь лил недолго, а вся проезжая часть улочки превратилась в сплошное месиво. Хотя переулок был выложен кирпичом, ноги скользили по глинистой жиже.

Жена Чаудхри поскользнулась и села прямо в грязь. Тазик и лота слетели в сторону, сумка с инструментом свалилась, следом обрушились бидон и ящик. Крышка бидона откинулась, и желтую жижу вмиг будто посыпали мелом. Через минуту здесь уже снова была сплошная грязь. Держась одной рукой за поясницу, жена Чаудхри с трудом поднялась и, заливаясь горючими слезами, принялась собирать свое имущество. Завернутый в теплую накидку, Раму все еще спал на плече отца. Обе руки у Чаудхри были заняты: в одной он нес спящего сына, в другой — ведро. Конечно, разбуди Чаудхри малыша, то и сам бы мог прихватить побольше, и Раму взял бы кое-что, но Чаудхри не сделал ни того, ни другого — это было ниже его достоинства.

Люди уже двигались по склону сплошным потоком. Скользя по грязи, они шли под проливным дождем, нагруженные домашним скарбом, а рокот моторов все нарастал. Оставив многое у покинутых очагов, добрую половину из взятого багажа люди теряли во время спуска: где-то валялась сломанная кровать, разбитый кувшин, покореженный ящик. Все, что случайно выскользнуло, упало или рассыпалось, поднять или собрать было уже невозможно. Тетушка Ганго — мать Шамо — шла вместе со всеми, прижимая к груди ребенка и придерживая рукой ящик, который несла на голове. Сзади кто-то — видимо, споткнувшись — толкнул ее, она с трудом удержалась на ногах, едва не выронив ребенка, но ящик свалился на землю, крышка отлетела в сторону, одежда вывалилась в грязь, и перепачканные глиной ноги людей через минуту превратили ее в грязные лохмотья. Прижав к груди ребенка, Ганго дико завопила, видя, во что превращается ее достояние: ее красное свадебное сари уже через минуту стало бурой тряпкой, которая комом катилась вниз. Не выпуская из рук ребенка, Ганго бросилась к ящику, пытаясь спасти остатки добра, однако новая волна переселенцев подхватила ее и стремительно понесла вниз.

Тем временем, обогнав всех, кто спешил вниз, Басанти очутилась там, где ломали мазанки, и, дивясь, смотрела на все, что творилось вокруг. Несколько солдат в стальных касках, вскинув на плечо дубинки с металлическими наконечниками, преграждали путь толпе, спускавшейся со склона, и заворачивали ее в узкий переулок слева. На ремне, перекинутом через плечо, на боку у солдат болтались решетчатые деревянные щиты. Их гимнастерки были мокрые, и тонкие струйки дождя стекали с касок. За спинами солдат видны были развалины, торчали потемневшие от времени балки и стропила. Басанти теперь не могла узнать, чьи мазанки стояли на месте этих развалин. Вокруг валялись пустые ящики. В некоторых из них, вероятно, хранили рис: в серой грязи белело несколько зерен. Стена одной мазанки обрушилась, но покривившийся косяк двери каким-то чудом еще держался. На месте печки, выложенной у входа, осталась груда обгорелых кирпичей. Подняв глаза, Басанти увидела на стене мазанки, что стояла чуть правее, двух солдат: железными ломами они крушили крышу. Солдат внизу, тоже вооружившись ломом, первым делом развалил печку, потом принялся долбить стену. На белой стене синей краской были нарисованы два больших танцующих павлина. Это была мазанка Вишну. Такие павлины, большие, красивые, с гордо распущенными хвостами, были только у него на стене, на других изображались либо скачущие кони с седоками, либо слоны.

9

Чарпаи — легкая деревянная кровать с веревочной сеткой.

10

Лота — невысокий кувшин с широким горлом.