Рукмини тоже переменилась: теперь это была уже не прежняя забитая Рукмини, которая с удивлением и завистью внимала каждому слову Басанти. Теперь она отчитывала Басанти по каждому пустяку, и та не решалась возражать ей, так как на помощь жене тотчас же приходил увесистый кулак Дину. Теперь в доме было словно две змеи. Рукмини оберегала своего ребенка от Басанти: не дай бог, тень ее упадет на малыша! Басанти оберегала Паппу от Рукмини. Обе подозревали друг друга в коварных замыслах и только изредка обменивались косыми взглядами.

Ко всем этим неприятностям добавились новые. Положение Басанти осложнилось — казавшаяся прежде такой безупречной, ее репутация сильно пошатнулась. Когда принаряженная, в ярком шелковом сари либо в пенджабском костюме она с ребенком на руках шествовала по улицам поселка, женщины начинали шушукаться: на какие это деньги стала вдруг такой щеголихой? А к тому же ее прежняя хозяйка проговорилась как-то одной из соседок, что в сумке у Басанти она обнаружила дорогую коробку с детской смесью. В тот же день об этом знал весь поселок. Женщины тут же вспомнили, что еще раньше она сбежала с каким-то молодым лоботрясом, потом бросила его, а сейчас живет с женатым человеком, в одном доме с его законной женой! И если бы только пересуды, то куда б ни шло… Но вот однажды в доме господина Джаганнатха, где работала Басанти, ее обвинили в том, что она украла наручные часы. Украла она или не украла, одному богу известно, и никто с уверенностью не мог сказать, что именно она совершила кражу, потому что Басанти всячески старалась уберечь себя от любых неблаговидных поступков, однако как знать: чужая душа — потемки. Как бы там ни было, с работы ее выгнали, а хозяин дома даже пригрозил, что, если она еще хоть раз появится у его ворот, он ноги ей переломает или отправит за решетку.

Теперь вместо пяти домов, как прежде, Басанти обслуживала только три, и семья еле-еле сводила концы с концами. Дину по-прежнему не работал. При одном упоминании о грязной посуде он презрительно морщил нос, однако палец о палец не ударил, чтобы найти себе какую-нибудь другую работу. И тогда в голове у Басанти родился план: хватит ей ходить по дворам, пора заводить собственное дело. Нужно где-нибудь поставить тандур[33] и печь на продажу лепешки, и она отправилась к Шьяме.

— У вас на задворках, тетя, небольшой пустырь, — сразу же начала она. — Если вы не возражаете, я поставлю там тандур. Лепешки печь буду. За лепешку — двадцать пайс. У нас тут многие ленятся печь лепешки дома.

Согласие было получено, но где взять деньги на то, чтобы поставить тандур?

С тех пор как Шьяма объяснила Басанти, что будет с нею после того, как у Рукмини родится ребенок, Басанти стала плохо спать. И чувство смутного беспокойства с каждым днем становилось все сильнее. Советы и наставления Шьямы она прежде пропускала обычно мимо ушей, и какое-то время даже вовсе перестала ходить к ней, обидевшись, что в самую трудную минуту та не разрешила ей остаться в своем доме, а препроводила к подруге, где ровно через два дня ее нашли. Однако, сбежав от портного с Дину, она вновь стала навещать прежнюю хозяйку: кому еще, кроме тети Шьямы, она могла поведать самое сокровенное? Речи Шьямы, такие диковинные прежде, теперь, когда Басанти жила бок о бок с Рукмини, воспринимались как очень разумные и потому оставляли в ее душе глубокий след, к тому же она все более теряла душевное равновесие, и ей нужна была моральная поддержка. Она регулярно наведывалась к Шьяме и каждый раз возвращалась от нее еще больше объятая беспокойством и тревогой, будто кто-то до предела натянул все струны ее души и они вот-вот лопнут. Она постоянно слышала голоса, неслышные другим. Басанти, которая прежде ни на минуту не задумывалась о будущем, теперь часами сидела у Шьямы, обсуждая планы своей дальнейшей жизни.

Когда ей становилось уж очень тяжело, она спрашивала себя: «Что это со мной приключилось? Когда Барду преследовал меня, я ничуть не тревожилась; когда отец приволок меня домой и насильно выдал замуж за хромого старикашку, это тоже не очень огорчило меня, а что же это теперь? Дину — рядом со мной, ребенок тоже при мне, почему же на душе у меня все время неспокойно?» Иногда, правда, у нее мелькала мысль, что ей, пожалуй, станет легче, если она прекратит свои визиты к Шьяме и будет поступать, как подсказывает сердце. Когда она сидела у Шьямы, ей казалось, что та каждый раз приоткрывает занавес, за которым, оскалив зубы и сверкая налитыми кровью глазами, притаился какой-то страшный зверь.

В один из таких дней, когда она вернулась от Шьямы, ей сказали, что ребенок Рукмини заболел. Сердце у Басанти тревожно сжалось. При слабом, колеблющемся свете крохотного фитиля, плававшего в плошке с маслом, она осмотрела ребенка, и ей вдруг почудилось, будто тельце у него холодное, как-то странно вытянулось, глаза закатились. Ребенок жалобно застонал, и в этом стоне ей послышался горький плач беззащитного существа — крик о помощи, который издал ребенок, наполовину уже находившийся по ту сторону порога, отделяющего жизнь от смерти.

— Что это с ним? — почти беззвучно произнесла Басанти.

До прихода Басанти Рукмини не волновалась — и прежде у ребенка расстраивался животик, — но, заметив мертвенную бледность на ее лице, испуганно вздрогнула.

— Что с ним? Что с моей крошкой? — в ужасе пролепетала она и принялась причитать, заглушая стоны ребенка.

Рукмини растолкала спавшего Дину. Протирая заспанные глаза, он недовольно заворчал:

— Что еще там такое? Понос, говоришь? Ну и что? Ничего особенного. Понос у него почти каждый день случается. Дай ему укропной воды, как сказал лекарь.

— Да ты только взгляни, что с ним! — не отводя глаз от ребенка, полушепотом произнесла Басанти. — А ты — ничего особенного! Я еще раньше говорила, что молоко у нее черное.

Дину зло посмотрел на нее, затем поспешно вскочил с кровати.

— Чего несешь околесицу?

— Не видишь, как дышит?

Рукмини стояла ни жива ни мертва, не отрывая испуганных глаз от лица Дину. Услышав стоны ребенка, Дину тоже перепугался не на шутку.

— Эта ведьма накормила чем-то мою крошку! — сквозь слезы выкрикнула Рукмини.

— Это ты обо мне? — удивленно спросила Басанти. — Значит, по-твоему, я накормила его? Чем же это я могла его накормить?..

Ребенок еле слышно стонал. Дыхание у него стало тяжелое и прерывистое.

— Дай ты ему хоть водички! — сказал Дину.

Рукмини заметалась, не зная, где взять воду… Если бы Басанти кричала на него, то Дину, наверно, и ухом бы не повел — мало ли что с детьми случается — и, повернувшись на другой бок, спокойно продолжал бы спать. Но Басанти говорила почти шепотом, и Дину перепугался по-настоящему.

— При чем тут я, если у тебя молоко черное? — повторила Басанти.

Она не отрываясь смотрела на ребенка, и теперь ей уже казалось, что и живот у него вспух, и дышит он натужно. Почему эти люди ничего не замечают? В тусклом свете колеблющегося язычка пламени все выглядело так, будто на дом действительно опустилась тень смерти и все ближе подвигается к изголовью детской кроватки.

Рукмини принесла наконец воды и из чайной ложечки стала по капле вливать малышу в рот. Басанти заметила, что руки у нее трясутся и вода проливается на ребенка.

— Эта ведьма накормила чем-то мою крошку! — сквозь слезы снова выкрикнула Рукмини. — О господи, что же теперь будет?

— По-твоему, значит, я накормила его чем-то? — спокойно отвечала Басанти. — А зачем бы я стала это делать?

Однако у нее самой вдруг возникло такое ощущение, будто она действительно угостила чем-то ребенка и Рукмини прознала об этом.

— Пусть подохнет ребенок у той, что отравила моего сыночка, — простонала Рукмини и снова залилась в три ручья.

— За что ты проклинаешь мою крошку? Что я тебе сделала?

Рукмини не отвечала. Ее глаза неотрывно следили за каждым движением крохотного тельца.

И вдруг Дину вспомнил, как поступала в таких случаях его мать. Когда у ребенка начинался понос, она прикладывала к его животу что-нибудь теплое, закутывала в одеяльце, и ребенок затихал. Он тут же сбросил с малыша все пеленки и крепко перепоясал его теплой тряпицей.

33

Тандур — глиняная печь для выпечки лепешек.