Рукмини заволновалась. Глаза у нее испуганно забегали, лицо посерело от страха. Однако совершение этого обряда составляло главную цель их паломничества, и вести себя надо было так, как предписывает обычай. Дину держал голову жены, крепко зажав ее в ладонях. Собрав последние силы, Рукмини вырвалась из рук мужа. Край накидки соскользнул с головы, и ветерок трепал ее волосы. Перед глазами у нее клубились рои огненных мух.

— Оставь ее! — сказал пуджари. — Это дух богини входит в нее.

Дину с опаской отступил на шаг в сторону. Голова у Рукмини бессильно болталась, волосы были растрепаны, нижняя челюсть отвисла. В этой женщине с трудом можно было узнать Рукмини.

Пуджари возвысил голос — мантры зазвучали внятней и громче. Быстрым движением он отодвинул за спину сосуд с углями, поднос, наполненный сладостями, и еще какой-то предмет.

— Богиня гневается. Сейчас бить станет. Отодвинься дальше.

Дину послушно отступил еще на полшага. Брови Рукмини были страдальчески сведены, черты лица обострились. Дышала она тяжело, ей явно не хватало воздуха. Вдруг Рукмини дернулась всем телом и, упав на спину, стала биться точно в приступе падучей. Голос пуджари звучал все громче.

— Богиня гневается! Взгляни только на ее брови! — воскликнул пуджари. — Она качается в колыбели гнева!

Повернувшись к Дину, пуджари приказал ему положить жене в рот кусочек сладостей: так ей будет легче. Сказать-то легко, а как это выполнить, когда она корчится как в падучей! Однако Дину покорно взял с подноса ладду и стал запихивать его в рот извивающейся Рукмини. Но губы жены были крепко сжаты.

— Что же ты медлишь? Богиня гневается!

Тогда Дину придавил жену коленом к земле, одной рукой с силой нажал ей за ушами, а другой сунул ей в рот сладкий комочек. Рукмини дернулась и замотала головой. Не теряя времени, Дину ухватил ее за волосы и втиснул в рот еще один комочек ладду. Глаза у Рукмини, казалось, готовы были выскочить из орбит. Лоб стал влажным от пота, губы посинели, грудь тяжело вздымалась. Пуджари еще более возвысил голос.

Дину устал. Руки у него дрожали, сердце бешено колотилось в груди. Однако, когда Дину во второй раз попытался разжать Рукмини зубы, она сама открыла рот, и Дину тотчас же вложил туда комочек ладду. Липкие крошки рассыпались по каменным плитам. Наконец Рукмини успокоилась. Она уже не билась, а, безмерно усталая, с растрепанными волосами, неподвижно лежала на полу. Во рту у нее торчал комочек ладду.

— Страждущая обрела исцеление! — возгласил пуджари. — Богиня осталась довольна ею!

От пережитого волнения сердце у Дину продолжало колотиться.

Пуджари поднял поднос и, мельком взглянув на Дину, небрежно бросил:

— Пять рупий.

Дину поспешно вскочил, вынул из кармана три рупии и протянул их жрецу. Пуджари презрительно швырнул их на пол и, взмахнув рукой, повторил:

— Пять рупий!

Дину вскипел. Ему уже давно не нравилась вся эта затея. Пообтершись в столице, он теперь смотрел на обряды скептически и, если бы не мать, ни за что бы не повез сюда жену.

— Ты почему бросил деньги на землю? — выпалил Дину. — Не мог в руки отдать?

— Как ты смеешь оскорблять богиню, презренный? — завопил брахман и взглянул на Дину с такой ненавистью, что у того от страха дрогнули колени. Пока совершался обряд, Дину успел заметить, что по двору шныряют еще несколько жрецов-пуджари, на площадке для жертвоприношения с секачом в руках неподвижно застыл детина, рядом с ним — его помощник, у колодца торчит еще один брахман, а посреди двора без сознания лежит Рукмини. Поняв, что силы неравны, Дину молча собрал раскатившиеся в разные стороны серебристые кружочки и, достав из кармана еще две рупии, протянул их жрецу.

Пуджари принял деньги и, взяв с подноса горсть сладостей, протянул Дину.

— Прими благословение богини!

Дину подставил пригоршню.

— Богиня больше не гневается на вас, — торжественно произнес пуджари. — Великой милостью покровительницы нашей станет теперь жена твоя приносить потомство. — И, внимательно изучив лоб Дину, добавил: — У тебя будет сын! По милости богини у тебя будет сын! Приноси ей подношения каждые пятнадцать дней!

Рукмини все еще не приходила в сознание, губы у нее были синие, и Дину поторопился вынести ее со двора и отправиться восвояси.

Глава 11

Сегодня квартал показался Басанти совсем чужим и незнакомым. Неужели все могло так измениться за каких-то несколько месяцев? Многие здания обветшали, белые когда-то стены были в грязных подтеках. Из дверей коттеджа, что рядом с молочной лавкой, выходит господин Капур. Он тоже как-то постарел и сгорбился. Господин Капур смотрит на Басанти и не узнает ее. Он отворачивается, медленно переходит на противоположную сторону улицы, и Басанти про себя решает, что господин Капур, как и в прежние дни, отправился в ближайшую чайную выпить на досуге стаканчик крепкого чаю с молоком. Он и прежде выходил в это же самое время. Старушка из дома напротив осторожно идет вдоль тротуара, катя перед собою что-то наподобие узкой металлической рамы на колесиках. И Басанти про себя отмечает, что прежде старушка обходилась одной лишь тростью. Старушка очень похудела за это время, и Басанти вдруг стало жалко ее. Во дворе господина Мехты срублены все деревья. Голым теперь кажется двор и неуютным. И зачем надо было рубить деревья? Басанти несколько раз забиралась в сад господина Мехты — полакомиться плодами или просто так, чтобы побыть в одиночестве. А теперь там даже деревца не осталось.

На руках у нее ребенок — сын Паппу. Она гордо несет его, с непривычки то и дело перебрасывая с руки на руку. Ежеминутно останавливаясь, она рассматривает знакомые здания. Следом за нею, тяжело припадая на правую ногу и громко постукивая тростью по тротуару, шествует ее муж. Дойдя до квартала, Басанти жадно разглядывает все вокруг: точно потеряла здесь что-то и уже не надеется найти.

На остановке такси машин стало намного больше, чем прежде. И таксистов тоже стало больше. Озорной все народ. Басанти уже почти миновала остановку, как вдруг за спиной послышался чей-то голос:

— Братцы, да неужели мы хуже этого хром-ноги?

В ответ раздался дружный хохот.

Шуточка таксиста нисколько не задела Басанти: просто, наверно, кто-то из них узнал ее, и, если бы не было рядом мужа, она бы нашла что ответить нахалу. Раньше она не давала спуску шутникам. Раньше, когда они еще жили в поселке и женщины направлялись работать в Рамеш-нагар, у стоянки такси непременно начиналась веселая словесная перебранка… «Все переменилось, — подумала Басанти со вздохом, — а этим нахалам хоть бы что», — и неторопливо прошествовала дальше.

Солнце стояло уже высоко, и к молочной лавке из коттеджей потянулась прислуга с корзинами, полными пустых бутылок. Может, мать тоже сидит здесь вместе со всеми?

— Эй, Басанти! — вдруг окликает ее кто-то. Она оборачивается и видит Джассу — слугу тетушки Сушмы. Он сразу же узнал ее.

— О, да у тебя уже усики пробиваются, Джасса!.. — весело приветствует его Басанти. — А как вытянулся! У кого служишь-то теперь?

— Все там же — у тети Сушмы.

— И по-прежнему молоко разбавляешь водой?

— Кто разбавляет водой?

— Ладно, ладно! А разве не ты разбавлял молоко водой из колонки, что на задворках?

— Теперь в колонках воды рано утром не бывает, — сердито бурчит Джасса, потом, кивнув головой на хромого портного, вполголоса спрашивает: — А это кто?

— Где?

— Да за тобой тащится… хромой такой.

Басанти оглядывается и тоже вполголоса отвечает:

— Отец твой.

— Какой же это мой? — Лицо Джассы расплывается в улыбке. — Вот этого пацана, наверно, — кивает он на малыша, которого Басанти держит на руках.

— Ты Дину не видал? — неожиданно вырывается у нее.

— Откуда ему быть, Дину-то?

Но Басанти, спохватившись, уже берет себя в руки. Она сама была поражена — имя Дину вырвалось у нее совершенно непроизвольно. Поэтому она, тотчас же меняя тему, заговаривает о другом: