В лавке действительно уже сидели люди, и еще издали Чаудхри услышал голос Хиралала.

— Мы к начальнику, — пискляво ораторствовал Хиралал. — Руки этак сложили, стоим. «Мы строители, сахиб, говорю я, мы дома строим, а самим нам жить негде. Мы возводим жилье, говорю, а самим даже голову приклонить некуда. Сделайте, говорю, милость, сахиб, не оставляйте нас без крыши над головой, ведь сезон дождей начинается».

— Ну и что ответил начальник? — донесся чей-то голос.

— Хороший попался начальник… — продолжал Хиралал. — Выслушал нас внимательно, ни разу не перебил. Начальники-то, они хорошие, это всякая мелкота чиновная — подлый народишко.

Хиралал умолк.

— Ну, какие вести принес, Хира? — спросил Чаудхри, входя и усаживаясь на возвышении. — Чем порадовали вас там?

На Чаудхри никто не обратил внимания, хотя в лавке собралось уже человек восемь. На почетном месте восседал Хиралал в высоком раджастханском тюрбане и новеньком черном пиджаке — в этом одеянии он и ходил вчера на прием в муниципалитет.

Несмотря на то что Чаудхри уже много лет жил в поселке, его считали чужаком, потому что он был из ахиров[2], а почти все остальные жители поселка вели род от воинской касты раджпутов. И занимались они разным делом: Чаудхри был парикмахер, а они — каменщики, маляры, плотники. Во всей округе насчитывалось лишь три семьи из касты ахиров, а мощная община раджпутов имела даже свой панчаят[3], да и вообще все они крепко держались друг за друга.

Обращенный к нему вопрос Хиралал пропустил мимо ушей, сделав вид, что не расслышал.

— Все шло хорошо, пока начальник не передал нас подчиненному, — выдержав паузу, продолжал Хиралал. — «Вот, говорит, человек, который вам все объяснит». Тут-то все и пошло кувырком. Как только вошел этот поджарый, мне будто на ухо кто шепнул: «Ну, Хира, держись, дело — дрянь». Передал нас начальник поджарому, будто козу мяснику. И хоть при начальстве поджарый говорил вежливо, мне сразу стало ясно: дело наше — труба.

— А почему?

— Как почему? Мне даже рта раскрыть не дал. Молчком провел в свой кабинет, а там сообщил решение: «Вам, говорит, придется подыскивать другое место для жилья, поселок сохранить нельзя». Не верите, спросите у Рампракаша! Он тоже хотел было вставить слово, да поджарый тут же оборвал: «Муниципалитет, говорит, уже принял решение, которое считал нужным принять, и обсуждать его я не вижу необходимости». Ну, что это за манера разговаривать с людьми! Что будет дальше, на то воля всевышнего, а с людьми говорить надо вежливо. Какой тебе прок от того, что ты грубишь людям? Тебе повезло, ты выбился в чиновники. У нас другая судьба, мы простые рабочие, но все равно говорить с нами надо вежливо. Мы пришли к тебе как просители, зачем же унижать нас?! Отцы наши и деды владели землей, да и теперь у каждого из нас остался на родине участок. Но разве ж мы виноваты, если что ни год, то засуха? Вот мы и пришли в Дели. Нужда привела. И говорить с нами надо вежливо!

В устах Хиралала слова о вежливости звучали как припев давно знакомой песни.

Для Чаудхри стало ясно: ничего не вышло. А еще вчера Хиралал и другие торжественно направлялись в муниципалитет. По такому случаю делегаты нарядились в новые просторные пиджаки, веки подвели сурьмой, на головах у них были белые тюрбаны, в руках у каждого — внушительных размеров посох. Чаудхри сам побрил их на прощанье, добавив со смехом: «Таким молодцам любое дело по плечу! И не вздумайте возвращаться с пустыми руками, как в прошлый раз». А в муниципалитете чиновник их даже слушать не стал, да вдобавок пригрозил, что, если они еще раз посмеют переступить порог его кабинета, он вызовет чапраси[4] и прикажет выгнать их.

— Напасть на хорошего начальника — это уже полдела, — продолжал Хиралал. — В прошлый раз, когда еще только зашла речь о сносе поселка, мы ведь тоже ходили на прием в муниципалитет. Так вот тот начальник, который принял нас тогда, два часа кряду слушал нас и, как вы знаете, решил дело в нашу пользу.

— Так вы бы опять к тому же начальнику, может, и по-другому бы все обернулось.

— Вот и я о том же говорю. Да уж если сразу не повезет — толку не будет… Мы пошли к тому, да его, говорят, уже нет, куда-то на другое место перевели. Да, если б удалось попасть на прием к прежнему, тот непременно б нашел какой-нибудь выход.

— Ну, а что было потом?

— А что еще могло быть? Смиренно пришли, без шума ушли. Руки лодочкой — и домой.

— Прежнего начальника нет, так вы бы к какому другому пошли. К министру б, наконец!

— А помните, я же с самого начала говорил: не надо строиться здесь, — угрюмо заметил Мульрадж. — И земля чужая, и договора на аренду нет.

— Да если б речь шла о неделе-другой, мы б и в шалашах прожили. А сейчас о чем говорить? Не один год уже тут живем. И если основательно обстроились, греха в этом нет.

Мульрадж, поджав ноги, сидел на стуле с железными ножками и спокойно потягивал бири. Вчера, несмотря на ползущие по небу тучи, он целый день был занят побелкой мазанки и даже не успел как следует отмыть известь: белая точка до сих пор виднелась над верхней губой.

— Так что же, значит, и на работу сегодня можно не выходить?

— Почему не выходить? Такие дела быстро не решаются. Пока нас отсюда попросят, пройдет месяц, а может, и два. Теперь все бумаги пойдут наверх, к высшему начальству.

— А ведь разговоры о сносе поселка поднимались уже много раз. Чем-то кончится на этот раз? Кто знает, что они там замышляют?

— Еще месяц назад была официальная бумага. А месяц этот уже прошел… — проговорил Чаудхри, оглядывая собеседников.

— Бумага! Бумага — она бумага и есть. Что ни день, то новая.

— Эх вы, мужчины! — сидя на корточках у кипящего чайника, проговорила хозяйка лавки. — Всего-то вы боитесь, перед всеми дрожите! В следующий раз пойдете в муниципалитет, меня с собой возьмите. Я такого наговорю им там — пусть только слушают.

— Ну и что ж, к примеру, ты им скажешь?

— А вот что: землю, на которой стоят наши мазанки, закрепляйте за нами. Устанавливайте цену — мы уплатим. Мазанки-то мы на свои деньги строили, зачем же ломать их? И ущерб нам нанесете, и без крыши над головой оставите… Из вас ведь и щипцами слова-то не вытянешь. А еще нарядились как на праздник. Только и знают, что выряжаться!

— Верно говоришь, Гобинди, — поддержал ее Мульрадж. — Все, что она сказала, Хира, нам самим надо было сказать.

— Если б нас слушали… Разве раньше об этом не говорили? Все эти годы только о том и твердим, я уж и так, и этак толковал им, да разве ж их убедишь? Я ведь не новичок: как-никак десяток домов тут построил.

— Сегодня идите опять да прихватите с собой Гобинди, — пошутил Чаудхри. — Как ты думаешь, Хира? Тебе и собираться не надо. Ты с утра уже в новом пиджаке, будто и вовсе не снимал.

Хиралал согласно кивнул.

— Попадется хороший начальник — дело выгорит.

Не дожидаясь окончания разговора, Чаудхри поднялся и молча вышел из лавки.

Поселок, в котором они жили, напоминал собой обычную раджастханскую деревню, возникшую на окраине Дели. После того как страна обрела независимость, город стал стремительно расти вширь. Для возведения новых районов столицы требовались рабочие руки, много рабочих рук. И в Дели отовсюду потянулись люди — из ближних и дальних деревень, где случилась засуха или наводнение; люди поднимались с насиженных мест и устремлялись в Дели. Двигались целыми семьями либо одни мужчины, прихватив с собой подростков. Шли из Раджастхана, из деревень Харияны и Пенджаба, приезжали с далекого юга. Однако каменщиков больше всего прибывало все-таки из Раджастхана. В поисках заработка в Дели тянулись не только строительные рабочие, но и дхоби[5], парикмахеры, мелкие торговцы. И всюду, где начиналась закладка фундамента, тотчас же возникали бесчисленные глинобитные мазанки строителей. Среди сваленных кучами балок, кирпича, цемента, бутового камня женщины пекли лепешки, ребятишки играли в прятки, а к концу рабочего дня вся местность оглашалась песнями строителей, возвращавшихся к своим очагам. Люди обживались, привыкали к своим глинобитным жилищам. Но едва рядом возникал квартал новых, двухэтажных коттеджей, мазанки тотчас же сносились, рабочие переходили на другое место, а там, где прежде стояли ряды глинобитных времянок, укладывались трамвайные рельсы, возводились кирпичные стены, и никто из прежних обитателей не мог бы точно сказать, в каком месте стояла его лачуга.

2

Ахир — каста пастухов.

3

Панчаят — орган местного самоуправления.

4

Чапраси — рассыльный.

5

Дхоби — мужчина-прачка.