— А теперь что говорит Чаудхри? — подал голос подошедший Хиралал. Он явился с опозданием и еще не понял, что здесь происходит.

— Что говорит? — заметно волнуясь, произнес портной. — Дочку-то он отослал в деревню, к сестре.

— Он с тебя еще потянет, — решительно тряхнув головой, сказал Мульрадж. — Я хорошо знаю этого человека.

— Надо твердо сказать Чаудхри: хватит! И примерно наказать его. Почувствует силу панчаята — сам придет с повинной.

— Да как же ты его накажешь, когда он и к нашей общине-то… — начал было Будхрадж, но его тут же шепотом прервал Матирам:

— Т-с-с… Пусть сначала угощенье привезут, а потом уж и удивляйся на здоровье! А пока — молчок!

Будхрадж в замешательстве умолк.

— Снимай свой тюрбан, Мульрадж, заседание панчаята кончилось.

Мульрадж снял с головы свой тюрбан и положил его рядом. На дороге показался Ганеш. В предвкушении угощенья все заулыбались, стали громко расхваливать Булакирама, в один голос заверяя его, что непременно вызовут Чаудхри на заседание панчаята, а если не явится, то Булаки может подавать на него в суд: они все как один пойдут к нему в свидетели.

Когда угощенье было съедено и люди стали расходиться, Булаки двинулся домой. После того как он скрылся вдали, раздался всеобщий хохот, посыпались шуточки. Кое-где в мазанках загорались огоньки светильников. Неторопливо потягивая бири и выковыривая из зубов остатки ладду, жители поселка перемывали косточки Чаудхри и бедняге портному, однако даже в шутку никто не спросил, почему это вдруг шестидесятилетнему портному вздумалось взять в жены четырнадцатилетнюю девочку. Промолчал даже язвительный Будхрадж.

Глава 6

В надвигающихся сумерках Басанти кружилась по комнате и, раскинув руки в стороны, тихонько напевала:

— Ах, я кого-то полюбила-а-а!

Она все кружилась и кружилась.

— Хватит, хватит! Прекрати! — говорил Дину. — Вдруг услышат!

— Никто не услышит, — беззаботно отвечала Басанти. — А это я вспомнила песенку из кинофильма «Двое». Смотрел? Очень интересная картина. Слезы сами из глаз катятся…

Дину глядел на нее не отрываясь. Голос у нее слабенький, нет в нем ни гибкости, ни покоряющей душу красоты, зато любую мелодию она схватывает на лету, и, если песенка нравится ей, она готова напевать ее целыми днями…

Ах, я кого-то полюбила, полюбила-а-а! —

и, оборвав пение, Басанти пояснила:

— Да картина-то так себе, зато песни — одна другой лучше. Ты смотрел?

— Какой, ты говоришь, фильм?

— Да я сказала — «Двое»… Девушка там заболела, а парень взял ее на руки и перенес к себе домой. А на следующий день она поправилась. И знаешь, что ему заявила? «Ты, говорит, теперь муж мой!» — Басанти фыркнула. — Ну, да что с нее взять? Она ведь больная — у нее с головой что-то не в порядке было, — и она не знала, что парень перенес ее к себе домой.

Из самой дальней комнаты общежития — все двери выходили на веранду, — послышалась музыка: кто-то включил транзистор.

Басанти, прислушиваясь, замерла на миг.

— А эту песню я тоже знаю! — радостно воскликнула она. — Не раз слышала, когда смотрела телевизор у тети Шьямы.

И, отбивая ладонями такт, она негромко запела:

Полюбила я того, Кто встревожил мое сердце И не дал мне ничего!

Басанти чувствовала себя как вольная птица. Она танцевала, раскинув руки и покачивая головой.

Дину был встревожен не на шутку: а вдруг услышат?

— Хватит, Басанти! Замолчи! — прикрикнул он.

Басанти умолкла и, закрыв лицо руками, глухо проговорила:

— Хорошо, я не произнесу больше ни слова. Даже когда в следующий раз ты вернешься домой, я первым делом закрою лицо накидкой… Но что же мне прикажешь делать, если ты все время где-то пропадаешь. Я же целыми днями сижу одна.

Дину и сам знал, как бывала она рада его появлению и, когда он входил в комнатку, ей хотелось выговориться за все часы вынужденного молчания.

— Когда-нибудь меня выследят, схватят и отведут к отцу, — вдруг печально произнесла Басанти, стоя посреди комнаты, но тут же рассмеялась, кокетливо взглянув на Дину. — Что тогда будешь делать?

— Что я буду делать?.. Да управляющий к тому времени меня тоже, наверно, прогонит с работы.

Басанти шагнула к нему и твердым голосом проговорила:

— Давай уйдем отсюда, снимем комнату где-нибудь в другом месте и будем жить. Здесь я все время одна да одна. Не нравится мне такое житье… Все украдкой, все тайком. Ну почему мы должны таиться?

— Да потому что ты тайком сбежала из дому. И если отец твой узнает, где ты находишься, он схватит тебя за косу и вернет домой.

— А ты будешь стоять и любоваться? — спросила Басанти и рассмеялась. — Никто меня не схватит. — И, садясь на кровать рядом с Дину, снова сказала: — Давай снимем комнату где-нибудь в другом месте. И никто нас там не отыщет.

— А эту комнату бросить, что ли?

— У тебя есть велосипед. Ты будешь приезжать сюда.

— Нет, так не годится.

— Да ты не упрямься, не упрямься, мой любимый Динурам, — ласково гладя его по голове, ворковала Басанти, — не упрямься. — И, одним движением руки взъерошив его прилизанные волосы, звонко расхохоталась: — Ты взгляни только на себя — ну прямо обезьяна.

Дину привлек ее к себе и обнял.

— Ты сначала поговори со мной, — пытаясь вырваться, тараторила Басанти. — Я же целыми днями молчу и молчу. Даже словечком перекинуться не с кем.

Но руки Дину все настойчивее притягивали ее.

— Хватит, хватит, ты сперва поговори со мной. А то ты только одно и знаешь. Как заявишься, так и начинаешь мять, точно тесто в квашне! — И она опять задорно рассмеялась.

— Тише ты. Услышат, — все больше распаляясь, шептал ей в ухо Дину.

А когда Басанти и на этот раз стала вырываться, Дину со злостью выпалил:

— А ты думаешь, зачем я привез тебя сюда?!

Он повторял это всякий раз, когда Басанти пыталась вырваться из его рук. Ей уже не нравилось в этой душной комнатенке, где пахло плесенью и грязным бельем. Как только Дину переступал порог, он тотчас же набрасывался на нее, не обращая внимания, какое время сейчас — день или ночь. А чуть не подчинилась — у него уже готов вопрос: «А зачем я привез тебя сюда?»

С того вечера, как Басанти поселилась здесь, она всего несколько раз выходила за дверь, да и то в самую глухую предутреннюю пору. Выскочив на задворки, она торопливо справляла нужду и, подбежав к колонке, брызгала на лицо ледяной водой. Ух, как здорово это было! Закончив утренний туалет, Басанти вприпрыжку возвращалась в убогую комнатенку. Как только рассветало, дверь для нее была наглухо закрыта, она не смела даже выглядывать в окошко, не то чтобы ступить за порог убежища, а просыпалась Басанти затемно. Дину, намаявшись, спал как убитый и поднимался, когда солнце было уже высоко. За все это время она так ни разу и не стирала свою одежду. Но у Дину и в мыслях не было взять да и выстирать ей белье.

Басанти сидела рядом с Дину на постели, держа его руки в своих.

— Нынче мне почему-то Бхоли вспомнилась, — тихо проговорила она. — Ты ее не знаешь. Бхоли была моя подружка. Ее выдали замуж незадолго до того, как начали сносить поселок… А ведь меня тоже чуть было не выдали замуж в тот самый день, как стали ломать наши мазанки… Из-за этого все и расстроилось.

— Знаю, знаю, ты уж не раз рассказывала.

— А Бхоли-то муженек смертным боем бил. Явится пьяный и начинает колошматить. Мужчины в нашем поселке все пьющие, а пьют они самогонку. Сами пьют и его заставляют: «Ты, говорят, тоже с нами пей». Трезвый он говорил, что терпеть самогонку не может. Терпеть не может, а пьет. Никто же не заставляет. А напьется до чертиков — и начинает жену колошматить…

Басанти гордилась тем, что не в пример другим, муж у нее непьющий.