Вскоре весь склон холма был обнесен колючей проволокой, а у входа посажен чаукидар[14]. Теперь уже нельзя было появляться на территории поселка, хотя в первые дни после сноса прежние его обитатели постоянно наведывались сюда: одному хотелось взглянуть на свою мазанку, другому — откопать надежно упрятанные сбережения, а кто-то являлся просто так. Поднимая с земли что-то оброненное в спешке, каждый чувствовал себя чуть ли не вором. Не прошло и недели, как поселок стал точно чужой, и тот, кто рвался сюда сегодня, на следующий день уже не приходил: вид развалин повергал людей в уныние.

После того как поселок перестал существовать, его обитателей разметало в разные стороны. Кто-то перебрался к родственникам в противоположный конец города, кто-то вернулся в деревню, а кто-то в поисках пристанища продолжал мыкаться по делийским окраинам. Обитателей поселка вывезли на машинах в открытое поле милях в пяти от Рамеш-нагара, заверив, что здесь им будет выделен участок земли под застройку. Удовлетворенные этим обещанием, большинство прежних жителей вместе с женами и детьми стали обосновываться тут, делая ежедневные вылазки на другие городские окраины в поисках временного заработка. Не найдя работы поблизости, они отправлялись в Рамеш-нагар. Пешком или на автобусе женщины и девушки стали ежедневно являться в коттеджи Рамеш-нагара, где принимались за прежнее занятие — мытье грязной посуды или уборку квартир.

— Разве я могу оставить вас, госпожа? — обычно говорила женщина, возвращаясь к прежней своей хозяйке. — Столько лет работала у вас! Я так привыкла к вам, что ваш дом для меня как родной.

— Прежде-то я подсобницей тут работала, госпожа, — взывала к памяти хозяйки другая. — Когда строился вон тот дом, ну, тот, что напротив… у меня в те дни, помню, еще Радха родилась.

Не прошло и нескольких недель, как жизнь прежних обитателей поселка потекла по новому руслу. Ранним утром у обочины Рамеш-нагара тормозил автобус или крытый брезентом грузовик, и на тротуар высыпала шумная толпа девушек и женщин: худые смуглые лица, яркие кофточки, пестрые юбки. Толпа тут же растекалась по улицам и переулкам Рамеш-нагара.

Как и в прежние дни, дело здесь находилось для всех, за исключением каменщиков. У въезда в Рамеш-нагар Гобинди прямо на тротуаре открыла свою чайную. Из развалин бывшего поселка ребятишки притащили ей несколько кирпичей да две жаровни. Здесь никого не интересовало, к какой касте принадлежит тот или иной посетитель. Выпить чашечку крепкого чая сюда заворачивали случайные прохожие, водители грузовиков и моторикши. Деревенских можно было определить по тому, что они чувствовали себя здесь явно не в своей тарелке и, прихлебывая чай, хмуро озирались по сторонам. Торговля шла бойко, и Гобинди, как в прежние времена, опять стала сводить концы с концами.

Потеряв надежду найти работу каменщика, Мульрадж упросил хозяина четвертого коттеджа разрешить ему устроиться на задворках и заняться глажением. Из кирпичей соорудил возвышение, застелил его сложенным вдвое стареньким ковриком и притащил внушительных размеров чугунный утюг.

Сын Хиралала приобрел тележку и стал торговать цветами, обосновавшись под деревом у входа на рынок, и тут же рядом, на берегу канала, расположились два сапожника — раньше они были каменщиками. Вместе с прежней жизнью исчезали и кастовые ограничения: ахир уже не считал для себя зазорным гладить чужое белье, а раджпут — шить сандалии и босоножки.

На третий или четвертый день на улицах Рамеш-нагара появилась длинная тощая фигура Чаудхри. После долгих поисков он принял наконец решение: его парикмахерская будет располагаться прямо на тротуаре у самого въезда в Рамеш-нагар. Среди развалин поселка он отыскал большущий плоский камень. Чаудхри повезло: ему попалась уже готовая площадка — часть кирпичного фундамента, валявшаяся почти у самого тротуара. На плоском камне Чаудхри разложил бритвенные принадлежности, а на кирпичной площадке поставил кресло для клиентов. Вечером, заканчивая работу, Чаудхри сдвигал обломок фундамента к стене, а плоский камень прятал в расщелину. «Заперев» таким образом свое заведение, он со спокойной душой отправлялся «домой» — в открытое всем ветрам поле.

Когда он выносил камень из развалин поселка, ему попалось на глаза его собственное старенькое кресло, валявшееся в кустах. Несказанно обрадованный, Чаудхри кинулся в кусты — кресло всегда могло пригодиться. Но оказалось, что у кресла отломаны задние ножки и левый подлокотник — кто-то, видимо, в сердцах швырнул его на землю. Однако Чаудхри было жалко бросать добро: если не удастся починить, можно пустить хоть на растопку — такими вещами не кидаются! Взвалив кресло на плечи, Чаудхри двинулся в обратный путь, но в этот самый миг, почуяв что-то неладное, чаукидар, сидевший у входа, стал колотить своей палкой о землю. Заслышав тревожные звуки, Чаудхри скрепя сердце бросил кресло.

— Это кресло мое, — сказал он, подлезая под колючую проволоку.

— Может, когда-то и было твое, — спокойно возразил чаукидар, — а теперь — казенное.

— Если казенное, то в казну его, что ли, положат, браток? Мне-то оно еще и послужить может, а казне-то зачем оно? — недовольно бубнил Чаудхри. — Чиновник, что ли, сидеть на нем будет?

— Ты не больно задирайся, — угрожающе произнес чаукидар. — А ну иди отсюда. — И, высыпав на ладонь щепоть табаку, чаукидар стал разминать его пальцами.

— Посудину-то эту хоть дашь вынести, или она теперь тоже казенная? — в досаде пнув ногою медный горшок, спросил Чаудхри.

— Бери, мне не жалко, — продолжая разминать табак, поднял голову чаукидар. — Попросил бы как следует, может, и кресло опять было б твое…

Конечно, место, что облюбовал Чаудхри для парикмахерской, было не очень удачное. Неподалеку стояла колонка, откуда с раннего утра до позднего вечера слышались голоса людей и шум льющейся воды, прямо напротив находилась стоянка такси, а за углом — общественный туалет, и, когда дул восточный ветерок, с той стороны весь день несло зловонием. Таксистов на стоянке обычно собиралось много, но все они были сикхи, которые, как известно, никогда не стригутся и не бреются, хинду среди них был только один — тот, что с брюшком, — но и он никогда не посещал заведение Чаудхри. Прямо над головой у парикмахера был прикреплен лист фанеры с рекламой телевидения. Лист был большой, но совершенно бесполезный: ни от солнца не спасал, ни от дождя. Когда ветер задувал сильнее, лист раскачивался и грохотал. Таких щитов по городу развешено было много, кое-где они валялись на земле, сорванные ветром. Когда-нибудь и этот рухнет и тогда непременно свалится ему прямо на голову. Раньше, еще живя в поселке, Чаудхри располагался под священным деревом пипал, листва которого шелестела над головой, и в его благодатной тени дело потихоньку спорилось. Двух своих дочерей он выдал замуж за людей солидных и в возрасте; из настоящего жженого кирпича построил себе домишко, и будь у него в тот день еще один лишний час, то Басанти тоже не удалось бы отвертеться…

Обосновавшись на новом месте, Чаудхри с гордостью разложил на камне свои бритвенные принадлежности и поднял, наконец, голову. Его внимание тотчас же привлек какой-то молодой парень: остановившись рядом с Чаудхри, он бросил на землю свою сумку. Сначала Чаудхри подумал, что это первый клиент пришел побриться, и на душе у него сразу стало радостно. Однако своей внешностью и поведением парень никак не походил на клиента. В руках у него была деревянная табуретка, при одном лишь взгляде на которую у Чаудхри тупо заныло в затылке: наконец-то до него дошло, что парень его конкурент, которому тоже приглянулось это место. Прищурив глаза, Чаудхри окинул парня с головы до ног: пришелец из другой касты, хотя лицо кажется удивительно знакомым — наверно, когда-то в поселке видел.

И Чаудхри не выдержал.

— Земля — достояние божье, браток, — вставая, сказал он и подбоченился, всем своим видом показывая, что не боится парня. — Всякий устраивается, как умеет, никто ему запретить не может, но обоим нам на этом месте не прокормиться. Если мы будем сидеть рядышком, то ни тебе ничего не достанется, ни мне.

14

Чаукидар — сторож.