ХОР ЖЕНЩИН(обращаясь к мужчинам напротив). Ни разу вы не пришли к нам и упорно живете на улице, словно бандиты.

<b>Лахдар</b>, по-прежнему опираясь на дерево, отвечает на упрек, который изначально был обращен к нему одному.

ЛАХДАР.

Ступай, бедная женщина, тебе еще плакать и плакать. Едины для тебя супруг и сын: Оба они мертвы, Плачь, пока опустошенная не канешь в землю, Ибо отчим по-прежнему здесь, Омрачает твое вдовство И преследует твоего сироту.

ЖЕНЩИНА(подходя к Лахдару). Что говоришь ты, мой сын, что говоришь ты? Возможно ли, чтобы моя тайна стала и твоей тоже, или это бред и предчувствие?

ЛАХДАР. Напрасно я говорю о себе в прошедшем времени…

ЖЕНЩИНА (подходя еще ближе). Скажи мне только, мертв ли Лахдар. Потому что траур — это моя привилегия, и каждому умирающему я задаю этот жестокий вопрос.

ЛАХДАР.

Вовек мне не утешить тебя. Я последний из крестьян, Принесенный в жертву у своего дерева. Я не знаю, что держит меня, Я завис между тем, кем я был когда-то, И кинжалом, вновь лишающим меня жизни.

Мужская часть <b>хора</b> обращается к строю <b>женщин</b>, повторяя от себя начало предыдущей строфы.

ХОР МУЖЧИН (обращаясь к женщинам).

Вовек нам не утешить вас. Мы последние из крестьян, Принесенные в жертву у своих деревьев. Мы не знаем, что держит нас…

<b>Лахдар</b> в этот момент подхватывает всю строфу, обращаясь к своей <b>матери</b>, и становится понятно, что она — та женщина, которая подошла к нему.

ЛАХДАР.

Вовек мне не утешить тебя. Я последний из крестьян, Принесенный в жертву у своего дерева. Я не знаю, что держит меня. Я завис между тем, кем я был когда-то, И кинжалом, вновь лишающим меня жизни. Что получит вдова моего отца, Узнав, что я был убит Ее вторым мужем, которого она не выбирала? Ты видела, как змеи в пароксизме наслаждения Извиваются в скошенном сене? Так и моя память Вьется сквозь убийство и изгнание. И вогнавший меня в дерево кинжал — Это жало молодого скорпиона, завороженно пронзающего себя; В дебрях моей родословной, попавший в замкнутый круг, Я ничем не обязан своему отчиму, Даже убийством, даже взмахом жертвенного ножа, Ибо он вовсе не Авраам, а я всего лишь кот, Которому сова изодрала шкуру на самой хрупкой ветке, И я жду только, когда она надломится, чтобы ослепить дневную птицу В листве, где, как она думает, я затих.

Барабанная дробь. Возбужденная толпа покидает сцену. Остается только <b>Лахдар</b>, по-прежнему вцепившийся в дерево.

ГОЛОС ХОРА (исчезая вдали).

Бойцы партии народа! Не покидайте своих убежищ! Час схватки еще далек. Бойцы партии народа!

На сцене появляются <b>Мустафа</b> и <b>Хасан</b>, продолжая разговор.

МУСТАФА. Уедем отсюда. Укроемся в горах.

ХАСАН. Крестьяне дадут нам убежище.

МУСТАФА. А когда вернемся, только злее будем.

МУСТАФА(застывая на месте). Погоди. Это ведь Лахдар? (Указывает на дерево.)

ХАСАН. Точно он, и опять его ранили!

ЛАХДАР. Привет, привет! Собрались уехать, даже слова не сказав, будто бросаете покойника… По крайней мере оставьте мне сигарет.

МУСТАФА. Ты не можешь вот так стоять. (Идет к дереву, Хасан за ним.) Мы унесем тебя.

ЛАХДАР(яростно). Не подходите! (Голос его ломается. Он с трудом продолжает тем же тоном.) Я больше не чувствую кинжала. Мне даже кажется, что он воткнут в дерево. Как щит звеню я, ничего не ощущая, после того как смерть взяла меня за плечо, одарив неожиданной лаской. Не подходите! Если вы решите вытащить кинжал, мне придется повернуться к вам спиной, а значит, отпустить дерево, хотя я погибаю, чтобы защитить его от града.

МУСТАФА. Ты стоишь, словно нарочно себя подвесил, но не хочешь сделать и шага вперед!

ЛАХДАР. Спроси у дерева. Спроси его, может ли оно шагать и должен ли я вести его за собой.

МУСТАФА. Тогда мы понесем тебя.

ЛАХДАР. Уносят только трупы. Уходите и оставьте мне сигарет.

Барабанная дробь.

ГОЛОС ХОРА, ИЗДАЛЕКА. Бойцы партии народа!

<b>Мустафа</b> и <b>Хасан</b> отходят от умирающего друга.

ХАСАН. Оставим его. Он тщетно борется с собственным трупом. Разве он сможет пойти с нами?

МУСТАФА. Да, оставим его. Мы значим для него не больше, чем какие-нибудь деревья. Он борется с собственным трупом.

<b>Хасан</b> и <b>Мустафа</b> долго вглядываются в омраченное лицо <b>Лахдара</b>, который внезапно прерывает молчание — в тот момент, когда <b>Хасан</b> и <b>Мустафа</b> медленно покидают сцену, словно следуя за воображаемой траурной процессией.

ЛАХДАР. Прощайте, товарищи! Какая ужасная была у нас молодость!

В этот момент появляется <b>мать Мустафы</b>, которая ищет сына, отправившегося в изгнание. Она потерянно бродит перед деревом, не замечая <b>Лахдара</b>. На ней синяя блуза, какие носят в психиатрических лечебницах. Ее седеющие волосы стоят дыбом, а острый взгляд скользит вокруг, ни на чем не задерживаясь. Ни в ее согнутой фигуре, ни в скорбных жестах нет ничего женственного. Ее бред время от времени прерывается пронзительными криками зловещих птиц. Она на разные голоса повторяет: «Мустафа!», как если бы это слово, превращенное в магическое заклинание, помогало ей удержать расплывчатый образ сына.