— Иди, иди, тут тебе нечего нюхать, уходи подальше, — спроваживали его.

Пилипенко что-то пробурчал, отошел в сторону. Но через минуту снова вырос возле Костенко и его товарищей.

— Где тебя не сеют, там ты вырастаешь, гнилой гриб, — накинулись на него рабочие.

Петр Костенко повернулся и поманил Пилипенко пальцем.

— Скажи, Пилипенко, ты когда-нибудь собирал грибы в лесу?

— Собирал, агитатор, собирал.

— Так ты должен знать, что есть такой гриб, который называют поганка… Так вот этот гриб-паразит и ядовит, и вонюч.

Рабочие рассмеялись, окружили Пилипенко и стали насмехаться над ним.

А тот и в ус не дул, таращил глаза, будто ничего не понимал.

— Понимаешь, Пилипенко, о чем Петро тебе говорил? — спросили у него.

— Нет, — повертел он головой, и широкие ноздри его раздулись, словно хотели вдохнуть побольше воздуха.

— Тяни, тяни своими паршивыми ноздрями, — заговорил Павлов, солидный, пожилой рабочий. Схватив Пилипенко за шиворот, он приподнял его, приговаривая: — Костенко говорил, что от такого гриба воняет… Понял? Убирайся отсюда и не порть воздух. Сколько раз тебе говорено, чтобы сюда носа не совал, а ты все лезешь! — Павлов оттолкнул его так, что «гриб» откатился далеко от рабочих.

— Я вам, агитаторы, покажу «поганый гриб»…

— Покажи, покажи! Кыш-кыш отсюда, — похлопывал в ладоши добродушный Павлов. Затем повернулся к рабочим: — Я сегодня сам видал, как он крутился возле Кулябко, когда тот появился в механическом цехе, чтобы что-нибудь пронюхать.

— А что, Кулябко сегодня был здесь? — переспросил Костенко. — Надо соблюдать осторожность, — сказал он, а затем уже более спокойно: — Попрошу вас сегодня вечером зайти к Гусеву в Острожный переулок. А теперь расходитесь.

Когда Костенко, Тимка Вайс с Павловым и другими рабочими вышли из заводских ворот, они заметили, что Пилипенко припал к щели в заборе. Павлов мигнул Костенко: ему, мол, хочется подойти к этому парню и, пока он так занят подсматриванием через щель, дать несколько пинков. Но Костенко повертел головой — нет, не стоит связываться с поганым грибом. Придет час и для него, а теперь очень уж напряженное время.

Недалеко от заводской территории рабочим повстречались Николай и Сергей — та пара молодых рабочих, которых Костенко начал приближать к своей группе, и он решил пригласить их к Гусеву.

— Сережа, Микола, приходите сегодня к Федору Николаевичу.

— Какой такой Федор Николаевич?

— Ну, к Гусеву, знаете ведь, где он живет.

— А что там будем делать? — спросил Сергей.

— Приходите — увидите и услышите.

После ухода молодых ребят Тимка выговаривал Костенко:

— Не нужно было приглашать их, к чему они тебе? Не знаешь, что ли, — ненадежные ребята.

— Надо приблизить их, из них выйдет толк.

— Могила исправит, — отрезал Тимка.

— Какой ты горячий, Тимка! Тебя бы послушать, мы бы многих от себя оттолкнули.

— Знаешь, Петро, мне думается, что в нашем деле нужно быть более разборчивыми, не каждому можно доверять…

— То правда, не каждому… Отбирать нужно — это правда. Но та пара, мне кажется, прислушивается к нашим разговорам, поэтому можно рискнуть. Нам дорог каждый человек, — горячился Костенко. При этом у него запылали щеки и он, по обыкновению, потер их сильной рукой. — Понимаешь, Тимка?

— Я того же мнения, — сказал Павлов. — К примеру, знаете того, рыжего, из механического цеха? На первый взгляд, кажется, диковат, неорганизован. А в действительности, когда я стал присматриваться к нему, я понял, что он положительный парень. Я как-то дал ему почитать брошюру Дикштейна «Кто чем живет», он прочитал, попросил еще что-нибудь в этом роде… А ты, Тимка, возможно, не решился бы рискнуть, — закончил Павлов.

Тимка был недоволен замечаниями Костенко и Павлова.

И тут Павлов увидел, что к ним приближается тот рыжий парень с большими глазами.

— Сказать ему, чтобы пришел к Гусеву? — спросил Павлов у Костенко.

— Скажи, если уверен, что придет.

— Сам ведь считаешь, что нужно рисковать и смелее привлекать людей.

— Да, рисковать, только осторожно…

Павлов пошел вперед и окликнул рыжего:

— Товарищ, подожди немного.

Федор Гусев ожидал гостей и предупредил Прасковью Кирилловну.

— Ты не обижайся, Федя, если что-нибудь спрошу, — осторожно затеяла она разговор с мужем. — Тот, из Петербурга, тоже придет?

Муж ответил не сразу, она заглянула ему в глаза и виновато добавила:

— Я-то думала о том депутате, который был недоволен, когда отряхнули его пальто.

— Петровского вспомнила?

— Да, да, именно его.

Гусев поближе подошел к жене и строго сказал:

— Мне кажется, тебе хорошо известно: не люблю, когда ты пытаешься узнать то, чего ты знать не должна.

— Что ж, Федюшка, ты ведь не выставишь меня за дверь, когда твои люди придут? — поинтересовалась жена.

— Нет, конечно нет. Но я хочу, чтобы ты не спрашивала лишнего.

— Все равно узнаю, — улыбнулась старая, вынимая из шкафа праздничную скатерть.

— Вот это я люблю, дорогая моя.

— Очень хорошо. Ты бы не сердился на меня ни с того ни с сего.

— Не сержусь, и ша. Пусть и петух не пропоет.

Оба старика остались довольны.

Через несколько минут Прасковья Кирилловна вспомнила:

— А что же подать на стол?

— Яблоки, — сказал Гусев.

— Я как раз сегодня обтрясла то дерево, у забора, — обрадовалась она и тут же выдвинула из-под кровати корзину с яблоками. — Одно в одно!.. И больше ничего, Федюшка?

— Еще что у тебя есть?

— Больше ничего у меня нет.

— Выходит, Федор Гусев больше ничего не может поставить на стол?

Дверь широко раскрылась, вошли Тимка Вайс с Павловым. Они принесли большие свертки с грушами.

Хозяйка обрадовалась:

— Видишь, Федюшка, а ты волновался, что, кроме своих яблок, больше нечем будет потчевать друзей.

Положив груши на стол, Тимка попросил у хозяйки две вазы, и вскоре в них пирамидой были уложены душистые груши.

— Что скажете, Прасковья Кирилловна, мог бы я быть официантом в ресторане?

— Ты, кучерявый, — она посмотрела на мужа, не сердится ли он, что разговаривает слишком громко, — ты мог бы быть даже хорошим поваром.

— Откуда вы знаете, Кирилловна?

— Чувствую, что ты все умеешь делать. По твоим глазам чувствую.

— В таком случае дайте мне таз, и я сейчас сварю варенье из этих груш.

— Не надо, Тимка, не показывай своего мастерства, — вмешался Гусев.

Когда в доме Гусева было уже полно народа, Костенко с сожалением сказал:

— Для такого сборища нам бы большой зал или хотя бы наш инструментальный цех.

— Повремени, Петро, придет время, будем собираться и в зале Купеческого клуба, — улыбаясь сказал Гусев.

— Несомненно, — отозвался Ратнер.

— После революции все залы будут нашими, — мечтательно согласился Павлов.

Этот добродушный рабочий вообще считал, что империя Николая Второго распадется сама по себе и не придется терять и капли крови. По этому поводу у них часто возникали споры с Тимкой Вайсом.

— Без крови не возможна ни одна революция! — утверждал горячий чернобровый парень. — Помнишь пятый год? Кровавая война между Россией и Японией вызвала недовольство народа, и народ восстал. И теперь, вероятно, так произойдет… — Перебив самого себя, он обратился к Костенко: — Слышишь, Костенко, Павлов думает, что перевороты происходят легко, точно прогулка по парку.

— Теперь не время для таких серьезных бесед. Мы пришли сюда с другой целью, — сказал Костенко.

По правде говоря, не все знали, с какой целью они собрались. Поэтому Петр Костенко сначала рассказал, что двадцать пятого сентября в Киевском окружном суде начнется процесс над невинным человеком.

— Больше двух лет подготавливает русская реакция этот процесс и… Но я лучше прочту вам письмо, полученное мною.

Костенко вынул из кармана сложенный лист папиросной бумаги. Он осторожно развернул его, разложил и разгладил на скатерти и медленно, фразу за фразой, начал читать: