— Что, что он ответил? — нетерпеливо спрашивали сотрудники.

Повесив трубку, Ходошев негромко произнес, подражая испуганному голосу прокурора:

— «Это шантаж, вы шантажист! Я привлеку вас к ответственности!»

Он помолчал, после чего воскликнул энергично:

— Он хочет обмануть весь русский народ, но мир этого не допустит!..

Часть вторая

Царь Николай II в Киеве

Вот уже несколько дней в Киеве пребывал самодержец Николай Романов с членами своей семьи. Приезд его был приурочен к открытию памятника Александру Второму — деду Николая Второго.

Что творилось в Киеве! Всеобщее ликование и волнение царило в городе, люди готовились к торжествам…

Среди прибывших в Купеческий сад на церемонию встречи его императорского величества находился и журналист Исай Ходошев. В толпе он увидел Настю Шишову с ее приятелем — рабочим Петром Костенко. Это они в буквальном смысле слова спасли его в тот мартовский день возле пещеры, когда возбужденная толпа способна была безжалостно растоптать любого, кто оказался бы на ее пути…

В неописуемой давке перед глазами Ходошева промелькнул с группой студентов и Голубев. Отдавая своим единомышленникам какие-то распоряжения, он, как всегда, горячился, был суетлив. Его студенты рыскали в толпе, цепляясь к тем, кто вызывал в них хотя бы малейшее подозрение, и выводили их из толпы.

Близились сумерки, но было еще достаточно светло. Появление Николая Второго с августейшими дочерьми Ольгой и Татьяной привлекло внимание собравшихся. Императора сопровождали председатель Совета министров статс-секретарь Петр Аркадьевич Столыпин и другие высокопоставленные лица. По склонам гор до самого Подола прокатилось оглушительное «ура». Всюду, куда падал глаз, толпились празднично одетые женщины и мужчины с обнаженными головами.

Пробиваясь вперед со своими друзьями, чтобы поближе разглядеть всероссийского самодержца, Ходошев невольно усмехнулся, вспомнив слова, сказанные много лет назад его отцом: когда впервые увидишь царя, нужно произнести слова благословения.

В толпе, окружившей его величество, Ходошев заметил прокурора судебной палаты. То, что в самом центре священник Федор Синкевич, совершенно понятно: ведь он один из вожаков киевских «союзников». Но прокурор… Не зря, значит, называют Чаплинского одним из приближенных Синкевича…

А вот рядом с прокурором и городской голова — генерал-губернатор — и еще кое-кто из высокопоставленных сановников. Эти лица Ходошеву приходилось видеть не раз.

Пробираясь сквозь толпу, Ходошев оказался почти совсем рядом с беседкой, украшенной государственными гербами. В тот самый момент на подиум поднялся царь. Всматриваясь в даль, он указал рукой на Труханов остров, где утопала в знаменах и хоругвях церковь. Слободка и Труханов остров с наступлением темноты должны были вспыхнуть светом многочисленных электрических лампочек.

Но день не спешил уступить дорогу сумеркам. Золотой диск солнца стоял еще высоко в небе, озаряя далекий горизонт.

Царь и окружающие его лица весьма благосклонно отнеслись к небывалому по красоте зрелищу, открывавшемуся их взору, и не собирались покидать волшебной беседки.

Как и многие, что пришли сюда, Ходошев имел при себе бинокль. Направив его на толпу, журналист увидел Голубева, который стоял возле Чаплинского и что-то нашептывал ему. В это же время отец Синкевич подвел к царю какую-то женщину. Женщина преклонила колени, и в наступившей тишине отчетливо прозвучал ее взволнованный голос:

— Ваше императорское величество! Разрешите поведать вам печаль материнского сердца, печаль простой русской женщины, прожившей тяжелую, но честную жизнь труженицы. По наговору недостойных, продажных людей я находилась под стражей и в это время потеряла своих дорогих детей — Женю и Валю. На меня легло тяжкое подозрение в убийстве Андрея Ющинского. Страдающая мать, оставшаяся без детей, умоляет ваше царское величество освободить меня от этого подозрения и распорядиться открыть мне — дворянке Вере Чеберяк, преданной служительнице престола, — имена преследующих меня людей, наказать действительных виновников и навсегда освободить меня от страшного обвинения…

Лист с прошением, трепетавший в ее руках, женщина положила к ногам царя.

Одна из царских дочерей в умилении нагнулась к Вере Чеберяк, обняла ее за плечи и помогла подняться. Вопросительно взглянула на отца.

Николай Второй благосклонно кивнул головой.

Из-за спины Голубева выросли двое-молодчиков и увели женщину с заплаканными глазами.

В это время Столыпин представил царю прокурора Чаплинского.

Наконец опустились сумерки, и по другую сторону Днепра зажглись многочисленные огоньки на Слободке и Трухановом острове. Сияющая огнями мельница Бродского на Подоле казалась каким-то сказочным замком. Ярко выделяясь на темном бархате неба, она манила к себе невиданной красотой.

Из соседнего павильона доносились звуки музыки. Русского царя приветствовал хор и симфонический оркестр.

Монарх и его приближенные остались весьма довольны.

На следующий день Чаплинский докладывал царю о деле Бейлиса. Все его старания сводились к тому, чтобы подчеркнуть ритуальный характер чудовищного убийства.

Равнодушно кивая головой, как всегда, когда высокопоставленные чиновники представляли ему необычные дела, царь молчал. И вот наконец, вскинув холодные бесцветные глаза, он произнес одно только слово:

— Действуйте!

Чаплинский низко поклонился и, внутренне ликуя, вышел из зала.

Сидевший в карете Голубев пожал ему руку:

— Россия этого никогда не забудет, Георгий Гаврилович!.. Так над кем вспыхнет раньше факел погребальный: над православной Россией или над теми либеральными сановниками, которые с усердием, достойным лучшего применения, надламывают священную для нас арфу, звучащую старыми победными гимнами русского народа?..

Прокурор ничего не ответил. В душе он недолюбливал этого студента-фанатика. «Молодой петух, а такой вредный, даже опасный в серьезных делах! Он готов опередить всех и вся», — с неприязнью подумал Чаплинский.

Столыпин был известен своим бесчеловечным, на редкость жестокосердным характером. Он свободно мог быть приравнен к столпу немецкого империализма — «железному канцлеру» Бисмарку.

Председатель Совета министров прибыл в Киев для осуществления некоторых важных мероприятий в юго-западном крае. Поездку свою в Киев премьер-министр, тщательно оберегаемый охранкой и полицией, приурочил непосредственно к приезду царской семьи, предполагая, очевидно, использовать авторитет самодержца для своих далеко идущих планов. Собственно говоря, почву для еще большего укрепления власти «первого дворянина империи» — Николая Второго — в юго-западном крае готовили правые элементы, словно на дрожжах поднимавшиеся в жестокой борьбе против сил революции.

Беспорядки и волнения, чинимые черносотенцами в связи с убийством Андрея Ющинского, росли с каждым днем. Еврейское население Киева, окрестных городов и местечек переживало тяжкое время. Особенно обеспокоены были жители Киева. Каждую минуту можно было ожидать погрома, страх ломал жизнь еврейских семей. Зажиточные готовились ехать в глубь России, даже за пределы ее, решившись бросить все нажитое.

С прибытием в Киев царя еврейское население несколько воспрянуло духом: вряд ли посмеют распоясавшиеся громилы учинить беспорядки в городе, где находится сам государь император. Люди верили в честность и справедливость монарха и, конечно, не могли и подозревать, что на представляемых царю докладах о евреях и других инородцах высочайшая воля изъявлялась такими записями: «Читал с удовольствием», «Вполне согласен», «Да будет так»…

В накалившейся атмосфере погромной агитации, участившихся эксцессов среди студенчества, смутного ропота и недовольства широких народных масс приезд царя со своим главным министром можно было расценивать как пир во время чумы.