— Дави сапожников!

— Ва-а! А-а-авай!

— Врежь им, водила! — пробился истошный голос старика таксиста, ревностного болельщика. — Пусть знают наших!

Левый крайний, рыхлый сорокалетний дядечка, неловко проволочил мяч по траве. Широко взмахнул ногой. Но по мячу промазал.

— А-а-а! — негодовал стадион.

— Застрелиться и не встать! — возмущался таксист. — Это же верняк был…

Букин огорченно махнул рукой. Если бы ему так перевели мяч, игру бы начали сейчас с центра. Букин не понимал, почему этот пожилой дядечка надевал спортивную форму и бегал по полю с таким ожесточенным видом, будто пытался исправить какие-то тягостные неудачи своей жизни. Ну, перебирал бы моторы, учил бы ремонтному делу молодежь, пэтэушников, которых присылали ему на практику. Так нет — ему нужно футбольное поле.

Букин бывал в цехе, где работал этот дядечка. Там его уважали. Но на поле смеялись даже свои…

Мяч пошел в сторону команды транспортников. И Букину пришлось оттянуться. Он пробежал немного по травке, чувствуя, что весь стадион смотрит на него, любуется его движениями. И Букин побежал еще пружинистее и красивее. Мимо промчался капитан Гриша, сверкнув злой улыбкой.

— Бука! В пас играй! Гол нужно забить! — крикнул он. И Букину передали мяч.

— Бу-ка! Да-вай! — заходился стадион.

— Покажи им, пэтэушник! — кричал таксист.

И тогда защитник, приземистый крепыш, набежал спереди и упал, не рассчитав движений и обманувшись неожиданным финтом. И Букин пронес мяч между чужих футболистов… Вратарь неуверенно метнулся вслед мячу. Было видно, что вратарь и сам понимает, что такие мячи не берутся. Прыгнул для очистки совести. Мяч зашуршал по сетке и медленно спустился вдоль штанги.

Обувщики насели, пытаясь отквитать гол. Однако каждая атака была все судорожнее и безуспешнее. И когда после передачи Букина Гриша забил еще гол, стало ясно, что кубок достанется команде шоферов.

Букин шел по центральной улице, белея шелковой рубашкой. Рубашка мягко стесняла тугие мускулы, напоминая о здоровье и силе. Хотя было темно, его узнавали.

— Здравствуй, Бука! — кричали ему.

И Букину было приятно вплотную, как свою рубаху, ощущать внимание людей.

— Букин… тот самый! — шептались девчонки.

И ему хотелось кричать, и плакать, и раствориться в лицах горожан, а еще лучше забить гол под верхнюю штангу! Чтобы трибуны взвыли в дружном вопле! И аплодисменты поднялись бы над городом стаей и закружились бы над ним.

— Ага, уже зазнаваться стал! — Букин очутился в чьих-то объятиях, крутнул головой. И когда ему удалось хлебнуть воздуху, он узнал таксиста.

— Ага, уже друзей не узнаешь!

— Не надо! — отбивался Букин.

— Вот-вот! Зазнался, пэтэушник, а тебя учить и учить надо!

— Не зазнался я, — сопротивлялся Букин.

— Зазнался! — сказал таксист. — Это я знаю… Но ты скажи, кто тебя в люди вывел? Я тебя еще два года назад приметил, как ты пацаном футболил…

— Меня все замечали!

— Нет, не все… Я понял, что футболист растет экстр-р-ра класса! Только знаешь что — Гришке не верь… Думаешь, если он тебе помогает, ему верить можно? Гришка — жох. Скоро в Краснодар переберется. А работать не будет — какой из него работник! Хочет всю жизнь мяч ногой катать…

— Ну, это его дело, кажется, — сказал Букин.

— Его-его! — согласился таксист, удерживая Букина. — Но он за собой и тебя потащит… Вот какой у него план! А тебе еще учиться надо. Профессию приобретать. А он из тебя уже супермента делает — застрелиться и не встать!

— Кто делает? — забормотал Букин. — У меня своя голова.

— Вот и живи своей головой… Красиво живи! Спорт — работа, работа — спорт… это не каждый понимает. Вот я на Марухском перевале в футбол играл! Против нашего отряда «Эдельвейс» бросали… Отборные егеря… А у нас все спортсмены. Поиграем на снежку, да как начнем шкандыбать…

Старик явно хотел поделиться своими футбольными воспоминаниями.

— Честь героям! — сказал Букин, отрываясь от разошедшегося старика. — Я вас уважаю…

— Помни, что я тебе сказал! — кричал вдогонку таксист, и еще что-то восторженное и укоряющее, чего Букин не расслышал.

Букину было жалко таксиста. Потому что старик тоже, может быть, всю жизнь мечтал быть первым футболистом. Но у него ничего не получилось. Вот он и пристает ко всем со своими воспоминаниями… Букин спешил, едва успевая отвечать на приветствия, и думал о том, что эти знакомые и незнакомые люди, что приветствуют его — счастливый семьянин с белолицей женой и девочкой, державшей маму за подол, веселая компания курсантов, зубной врач, у которого Букин недавно лечил зубы, — все они мечтали быть таким, как он. Однако у них ничего не получилось.

А вот и левый крайний, коллега по команде. Мишей его, кажется, зовут. Как покровительственно улыбается он Букину.

— Как живешь, пэтэушник? — кричит он и шепчет на ухо что-то своей невесте. Букин вежливо раскланивается с Мишей и с его невестой. Наверное, она опять не пускала своего жениха на танцы. С тех пор, как Букин помнит себя, она всегда была невестой левого крайнего и не пускала его на танцы… Но Букину она улыбнулась. Вероятно, то, что сказал жених о Букине, было лестно и возвышало жениха в ее глазах. А ведь ее Миша тоже мечтал быть первым футболистом, а она невестой первого…

И, наверное, Севе нужно слегка презирать всю эту публику — несостоявшихся, неудачливых. Их жизнь заурядна и скучна. Да и без презрения не было бы полноты ощущения, что он первый…

На танцплощадке Букин увидел ребят из своего училища. Однако он к ним не подошел, а двинулся к своей команде.

— Бука явился! — заметил его Гриша, улыбаясь честной улыбкой местного сердцееда.

Рядом с ним стояла быстроглазая девушка. Она тоже смотрела на Букина ласково и с заинтересованностью. Вокруг Гриши всегда вертелись хорошенькие девочки.

— Вот он, наш знаменитый пэтэушник Сева! — представил он Букина девушке, которая мягко и безвольно пожала ему руку горячей ладошкой.

Потом Букин танцевал с ней. И футболисты степенно выдрючивались в брейк-дансе. Местные девчонки и приезжие, москвички и ленинградки, предпочитали танцевать с футболистами, в которых видели надежду и силу.

«У-У-у!» — стонала труба. Ей вторил тромбон. И тромбонист водил от себя и к себе какой-то загнутой штуковиной, похожей на спинку кровати.

«Да-вай! Да-вай!» — поддерживал другой инструмент. И Букину казалось, что он на футбольном поле. И это зрители кричат, подбадривают игроков.

— А сколько вам лет? — почтительно спросила девчушка.

— Шестнадцать! — сказал он. — Но я Букин!

А вокруг глазели на него, первого футболиста города. И над открытой танцплощадкой, которую называли «загоном», горели яркие южные звезды.

— А я тоже в ПТУ учусь, — сказала девчушка. — Только в обувном… У нас сейчас практика. Мы босоножки шьем…

— У нас тоже сейчас практика, — сказал Букин, — я буду автослесарем. Но в гараж сейчас не хожу… Гриша с мастером договорился, чтобы я тренировался… Я за взрослую команду играю…

— Я знаю, — сказала девчушка.

Через два дня была дружеская встреча с заводской командой соседнего города. Транспортники проиграли со счетом 1:3.

— Я тебе сколько раз внушал — играй с коллективом! — поучал Севу левый крайний Миша. Лоб у него горел, будто ошпаренный потом. Лицо перекосилось. — Пасуйся! Ты что, один на поле?

— Да ладно! — огрызнулся Букин. Единственный гол, забитый в чужие ворота, был его, букинский.

— Чего ладно? С ним как с человеком! — обиделся Миша. — Другие за него горбатятся в цеху. Так он теперь думает, что и на поле будут горбатится. А он будет голы забивать, как Пеле…

— Давайте, ребята, без скандалов! — вмешался капитан Гриша, дипломатично предупреждая те слова, которые может сказать команда.

— А поговорить надо! — все-таки прорвался голос. — Пацан действительно зазнается!