Когда судья спросил: «Вы взяли платье в магазине и не заплатили за него?» — мать охнула. Кажется, она помертвела вся, на лбу проступил пот. Замер и зал. Она, Ритка, вероятно слишком замешкалась с ответом потому, что судья добавил:

— Разве вы не отдавали себе отчета в том, что это воровство?

Она помнила, что на нее смотрят и ждут ее ответа десятки людей. И мать, и Катя, и мать Андрея, но в эту минуту видела только его. Впервые после того, как началось заседание суда, посмотрела ему в глаза. Андрей не отвел взгляда, усмешливо повел бровью. И это придало сил, тоже усмехнулась:

— Конечно! Я знаю, что… что без денег вещи в магазине брать нельзя.

— И все же взяли платье. Вынесли его тайком, уточнил.

Зал опять замер в ожидании. А она, Ритка, на этот раз забыла про него, видя перед собою только лицо Андрея, его бритую квадратную голову. Как же она могла ради этого человека предать мать, Катину дружбу, школу — все то хорошее, что у нее было? Ведь она могла и обойтись без этого платья!..

Сама заметила, как осел голос:

— Мне нечего было надеть в театр… Почему я не поделилась своими затруднениями с подсудимым?

Почему она не поделилась? Разве это надо объяснять. Видимо, надо, если спрашивают. Проговорила, неожиданно для себя, твердо и уверенно:

— Он мог бы догадаться и сам. Он не догадался. Значит, и не понял бы.

Мать рассказала потом, после суда: Когда у нее, Ритки, спросили про платье, Катя посмотрела на нее большими глазами, даже привстала и покачала головой, словно говоря: нет, нет, ведь ты не брала его. Потом уткнулась лицом матери в плечо и горько разрыдалась, а когда объявили перерыв, вышла из зала и больше не появилась. И на следующий день тоже не пришла.

К Андрею в перерыве подошла мать, молча протянула ему сумку. Его твердый рот скривила усмешка:

— Не беспокойся, мать, нас теперь государство кормит.

— Не заслужил ты, чтобы государство тебя кормило, — с горечью возразила она. — Не паясничать бы тебе надо, а плакать, да где уж там!

Разговаривая с матерью, Андрей все посматривал в ее, Риткину, сторону, кажется, ждал, что подойдет и она. Не подошла. О чем им теперь говорить? Конечно, ему этот суд не так уж и безразличен, как Андрей пытается показать. Хорохорится из самолюбия. И все же постеснялся бы хоть матери, подумал, как ей тяжело!

Вызвали в суд и хозяйку «берлоги». Она смиренно пристроилась с краю скамейки. Лоб по самые брови повязан черной косынкой, поверх еще такой же темный платок. И пальто черное. На вопросы судьи она отвечала без какого-либо признака растерянности или вины.

— Правильно, сдала я молодому человеку комнатешку. Померла, значит, свекровушка, царство ей небесное, а мне одной куды столь палат? — частя скороговоркой, хозяйка все вскидывала глаза на судью, как на икону, казалось, она вот-вот примется креститься. Толстощекое круглое лицо разгорелось багровым румянцем.

— Разве вы не видели, что он еще юноша! — мягко спросила ее заседатель, женщина в вязанном жакете. — И не прописан он у вас.

— Это моя вина, — забубнила хозяйка, — признаю. А все некогда. В две смены я, заболела моя сменщица. Я все его, значить, про паспорт-то и не спрошу. А что пустила я его, так упросил он меня, жениться, мол, хочу. Ну, думаю, дело молодое. Я сама детная мать…

Хозяйка продолжала бы свое еще, ее прервал старик-заседатель:

— Вот и надо было отнестись по-матерински. Пошли бы на завод, рассказали кому следует. А вы обирали сосунков, наживались на их счет.

Слушание дела о шапках заняло три полных дня. Ловила себя на том, что слышит голоса, но смысл того, о чем говорят, не доходил до сознания. Наконец огласили приговор: Андрею три года исправительно-трудовой колонии общего режима, Валерке — два. Ее, Ритку, от уголовной ответственности освободить, а поскольку она причастна к осужденным, да и дома у нее неблагополучно, направить ее в ПТУ на полное государственное обеспечение. Под постоянный и строгий педагогический контроль.

Еще суд постановил, чтобы ее родители возместили магазину стоимость платья. Мать разволновалась при этом, поднялась было со своего места.

— Господи!.. Конечно, заплатим все, как есть!

Она боялась, что и Ритка угодит в заключение, и как-то расслабла вся, подобрела, когда сказали: ПТУ. Прошептала с облегчением:

— ПТУ — это хорошо. Специальность получишь.

Специальность!.. В училище обучали на токарей и маляров-штукатуров, но в те группы ее не взяли, не разрешила врач. Определили к швеям-мотористкам. Группа закройщиц была уже укомплектована. Закройщицы считались элитой, их было всего десять человек, и они задирали перед другими девчонками нос. Хотя и раскраивали-то они тот же темно-синий полушерстяной материал. В училищной мастерской шили форменные костюмы для учащихся ПТУ.

Вообще-то в мастерской было довольно уютно. Электрические швейные машины установлены вдоль широких окон. В полдень мастерская залита солнцем. Между рядами машин темно-вишневая ковровая дорожка. Много цветов. И у окон, и в горшках, подвешенных к потолку.

Работу пошивочной возглавляла немолодая молчаливая бурятка Роза Арсалановна. Девочки любили ее. Она учила их вышивать бисером, вязать на спицах. Роза Арсалановна почти не отлучалась из мастерской. Подойдет, посмотрит, подскажет. И Ритке сколько раз подсказывала, у нее сразу не получалось. Раньше-то она и к швейной машине никогда не подходила. Где уж тут сразу все схватить! Но вот шнур у своей машины она перерезала нечаянно. Почему-то выключили ток, все сидели, скучая, и она тоже, клацала от нечего делать большими портновскими ножницами, шнур и попал под них. А когда все решили, что она сделала это нарочно, не стала ничего объяснять. Неужели не понятно и так?

Стало как-то противно все — и возмущенные девчоночьи лица, и их голоса. Особенно голоса. Роза Арсалановна молчала, только построжали глаза, а девчонки вопили вовсю. Громкие голоса будто молотили по голове, потом слились в один сплошной гул. Видно, что губы шевелятся, а кто что говорит, не разобрать.

Когда позвали к директору, не сразу поднялась со стула. А всем показалось, что она упрямится, не хочет идти, снова принялись возмущаться, кричать. Кто-то даже схватил за руки.

Поэтому не стала ничего объяснять директору. Какой смысл? Раз уж все решили, что она такая негодяйка, значит, и директор так думает. И вообще, все надоело. А тут еще разболелась голова. Чтобы отвязаться, взяла и брякнула директору, что и порога мастерской она больше не переступит.

…Последнюю ночь после суда разрешили побыть дома. Сотрудница детской комнаты милиции наказала матери:

— Ладно уж, пусть переночует дома! А утром к девяти приходите ко мне, поедем вместе.

Всю дорогу от здания суда до самого дома промолчали. Наверное, от усталости. Отца дома не оказалось. Мать сходила за Димкой к соседке, которая должна была взять его из садика, принялась варить ему кашу, потом стала укладывать спать. Из-за стены доносилось каждое ее слово, шарканье растоптанных домашних тапочек.

Усыпив Димку, мать вошла в комнату, щелкнула выключателем, отчего белесый прямоугольник окна сразу стал черным. Сказала:

— Там я чемоданчик принесла… От тети Шуры. Небольшой он, в самый раз. Собери в него. Вот…

Мать положила на кровать стопку белья.

— Не ленись, стирай почаще. Чтобы всегда свеженькое было.

Когда она успела все это купить? И где взяла денег? Хоть и недорогое, но все равно…

Теперь, когда суд был позади и судьба ее, Ритки, определилась, мать не то чтобы успокоилась, а словно стала собраннее. В ней чувствовалась теперь какая-то внутренняя твердость, которой мать раньше не отличалась. Она не плакала, не охала, толково и быстро собрала все необходимое, не забыла ни зубную щетку, ни носовые платки.

Спросила у нее:

— Деньги… заняла опять?

Мать отозвалась, не оборачиваясь:

— Продала Шуре свою кофту. Ты же знаешь, я все равно ее не носила. А тебе она велика.